— Для вас это не имеет значения, — начал он снова, — для вас это не имеет ровным счетом никакого значения, верно?
— Вы не первый мужчина, которого я вижу, кто убил другого человека. И не первая женщина, — хихикнул Оуэн. — Сдается мне, что женщин из вашей братии разгуливает на свободе побольше, чем мужиков.
— Я не разгуливаю на свободе. Я не свободен. Я убил хладнокровно. У меня не было мотивов. Неужели вам не понятно, что хуже быть не могло? Я совершил это…
Он собирался сказать, что совершил это, потому что у него как раз хватило на то порочности, что внутри у него завелся маленький червячок, но сообразил, что для Оуэна его слова прозвучат бессмыслицей — Оуэн человек практичный. Настолько практичный что не подумает его ударить, или удрать, или вызвать полицию, потому что сидеть посиживать в кресле куда удобней.
Оуэн покачал головой, словно и вправду раздумывал над словами Гая. Глаза у него были наполовину прикрыты. Он извернулся, запустил руку в задний карман и вытащил кисет с табаком. Тонкую бумагу он достал из нагрудного кармана рубашки.
Все это заняло у него, как показалось Гаю, много часов.
— Прошу, — Гай протянул ему пачку сигарет.
Оуэн с сомнением поглядел на нее.
— Это какие же?
— Канадские. Вполне приличные. Попробуйте.
— Спасибо, я, — сказал Оуэн, зубами развязывая шнурок на кисете, — предпочитаю своего производства.
На сворачивание цигарки у него ушло не менее трех минут.
— Это было все равно, как если бы я вытащил револьвер в парке и пристрелил встречного, — продолжал Гай, твердо решив договорить до конца, хотя с равным успехом мог бы обращаться к неодушевленному предмету, например к лежащему на кресле диктофону, с той лишь разницей, что его слова, похоже, совсем не доходили по назначению. Неужели Оуэн так и не сообразит, что он мог бы его пристрелить, сейчас, в этой комнате, в этой гостинице? Гай произнес: — Меня к этому вынудили. Я так и скажу в полиции, только это ничего не меняет, главное-то — я это сделал. Понимаете, придется вам объяснить, что придумал Бруно.
Теперь Оуэн хотя бы глядел на него, но на лице у Оуэна вместо сосредоточенного внимания Гай читал всего лишь необременительный вежливый пьяный интерес. Это, однако, не остановило Гая.
— Бруно придумал, что мы должны убить друг для друга, что он убьет Мириам, а я — его отца. Так он, не говоря мне ни слова, заявился в Техас и убил Мириам. Без моего ведома и согласия, понимаете? — И слова-то приходили к Гаю какие-то грустные, но, по крайней мере, Оуэн к ним прислушивался, а Гай их произносил: — Я об этом ничего не знал, даже не подозревал, честное слово. Понял только через несколько месяцев. И тогда он начал за мной охоту. Начал пугать тем, что навесит на меня ответственность за убийство Мириам, если я не выполню вторую половину его чертова плана, ясно? То есть не убью его отца. Вся схема опиралась на то, что убийства не будут иметь оснований. Никаких личных мотивов. Так что выследить нас не будет никакой возможности. Если только мы не будем поддерживать друг с другом отношения. Но это другой вопрос. Главное же — я убил его отца. Меня сломали. Меня сломал Бруно — своими письмами, угрозами шантажа и бессонницей. Он и меня превратил в ненормального. И вот послушайте: я уверен, что так можно сломать любого. Я мог бы сломать вас. В сходных обстоятельствах я мог бы вас сломать и заставить кого-то убить. Возможно, средства понадобились бы не те, что применил ко мне Бруно, но результат был бы тот же. Иначе чем объяснить существование тоталитарных государств? Или вы, Оуэн, ни разу над этим не задумывались? Во всяком случае, все это я выложу в полиции, только это не поможет, мне скажут, что я не должен был позволить себя сломать. Не поможет, потому что они назовут меня слабаком. Но мне теперь все равно, понимаете?
Он подался вперед посмотреть в лицо Оуэну, но Оуэн едва ли его видел. Он свесил голову набок, подпершись ладонью. Гай встал и выпрямился. Он не мог добиться от Оуэна понимания, он чувствовал, что тот так и не сможет сообразить, в чем главное, но и это тоже не имело значения.
— Я готов принять все, что мне определят. Завтра повторю все это в полиции.
— А вы сможете это доказать? — спросил Оуэн.
— Что доказать? Чего тут доказывать, если я убил человека?
Оуэн выпустил из пальцев бутылку, она упала на пол, но в ней осталось так мало виски, что вылилось всего несколько капель.
— Вы ведь архитектор, верно? — спросил Оуэн. — Теперь я припоминаю.
Он неуклюже поднял бутылку и поставил на пол.
— Какое это имеет значение?
— Интересно было узнать.
— Почему? — нетерпеливо спросил Гай.
— Потому, что вы говорили так, будто малость спятили, если уж хотите начистоту. Заметьте, я этого не утверждаю.
В затуманенном виски взгляде Оуэна сейчас была элементарная настороженность — как бы Гай не подошел и не врезал за такие слова. Когда он увидел, что Гай остался на месте, он снова осел в кресле, еще глубже, чем раньше.
Гай хотел перевести разговор на что-нибудь конкретное, но не знал, как это сделать. При всем равнодушии его слушателя не следовало позволять ему уйти в себя.
— Скажите, что вы чувствуете к людям, про которых знаете, что они кого-то убили? Как к ним относитесь? Как держитесь? Так же с ними общаетесь, как со всеми другими?
Под пристальным взглядом Гая Оуэн попытался собраться с мыслями. В конце концов он улыбнулся, с облегчением поморгал и изрек:
— Живи сам и давай жить другим.
Гай опять разозлился. На какое-то мгновение гнев раскаленными клещами сжал его тело и разум. У него не хватало слов выразить свои чувства, вернее, слов было в избытке, он просто не мог решить, с чего начать. Одно наконец оформилось, и он вытолкнул сквозь стиснутые зубы.
— Кретин!
Оуэн поерзал в кресле, но невозмутимости не утратил. Казалось, он не может решить, улыбнуться ему или нахмуриться.
— Мне-то до этого что за дело? — спросил он твердо.
— Что за дело? Есть дело — вы ведь член общества!
— Вот пусть общество этим и занимается, — возразил Оуэн, лениво махнув рукой. Он не спускал глаз с бутылки, в которой осталось всего на полдюйма виски.
Что за дело, мысленно повторил Гай. Он и в самом деле так думает — или спьяну сболтнул? Должно быть, в самом деле. Врать ему сейчас никакого смысла. Тут он вспомнил, что и сам относился к Бруно точно так же, пока Бруно не начал его преследовать. Значит, таково отношение большинства? Но из кого тогда состоит общество?
Гай повернулся спиной к Оуэну. Он-то знал, из кого. И тут он понял: то конкретное общество, о котором он думал примирительно к самому себе, — это закон, неумолимые установления. А общество вообще — это такие, как Оуэн, как он сам, как, например, Брилхарт в Палм-Бич. Захотел бы Брилхарт выдать его полиции? Нет. Этого он не мог и представить. Каждый хочет, чтобы за него это сделал кто-то другой, а другой — чтобы третий, в результате же никто не доносит. Разве не установление приковало его к Мириам? Разве не важнее те, кто убит, и в силу этого вообще люди? И если эти люди, от Оуэна до Брилхарта, вовсе не рвутся на него доносить, стоит ли рваться ему самому? С чего это он утром решил, что хочет явиться с повинной? Откуда такой мазохизм? Нет, сам он не явится. Что у него, собственно, теперь на совести? Кто на него донесет?
— Разве только стукач, — сказал Гай. — Стукач, пожалуй, донесет.
— Верно, — согласился Оуэн. — Грязный вонючий стукач. — Он громко и с облегчением рассмеялся.
Нахмурившись, Гай уставился в пространство. Он попытался нащупать под ногами твердую почву, чтобы ухватить наконец маячащее в отдалении «нечто», только что открывшееся ему, словно при вспышке молнии. Начать с того, что закон — это не общество. Общество — это люди, такие, как он, Брилхарт, Оуэн, которые не имеют права отнимать жизнь у другого члена общества. А закон, однако же, отнимает.
— Однако же закон, как принято считать, по меньшей мере выражает волю общества. Нет, даже не это. Может, коллективную волю? — добавил Гай, понимая, что, как всегда, возвращается по собственным следам, еще не дойдя до цели, что невероятно все усложняет, стремясь к определенности.
