– Сеньор, – холодно сказала молодая девушка, – может быть, мое занятие презренно, моя вера – идолопоклонничество, но мое сердце признает только одного Бога. Я люблю шевалье Кричтона.
И она отвернула голову.
– Значит, для меня нет никакой надежды? – спросил, снова приближаясь к ней, Огильви.
– Никакой, – отвечала Джиневра, – и если вы не хотите увести меня отсюда, не говорите мне более ни слова об этом.
В эту минуту раздался громкий взрыв хохота студентов, и противник шотландца затянул во все горло застольную песню – полулатинскую-полуфранцузскую. Остальные дружно повторяли припев:
Esse bonum vinum, venite, potemus!
Причиной этого веселья было возвращение Фредегонды и солдата с большим запасом вина.
Стаканы начали быстро наполняться и осушаться, так что скоро среди студентов университета воцарилось безграничное веселье.
Бернардинец настоял на том, чтобы солдат уселся около него, а сорбоннский студент счел своим долгом подать бутылку мэтру Жаку, который осушил ее одним залпом.
– Пью за твое здоровье! – сказал студент коллегии д'Аркура, хлопнув по плечу солдата. – Ты принес нам хорошего вина и хорошо его отмерил. Пусть у нашей хозяйки всегда будут помощники, подобные тебе! Ха! Ха! Ха!
– Я тоже с удовольствием выпью за твое здоровье, – отвечал солдат, – хотя мне и не снились обильные возлияния в такой ранний час. За твое избрание в капелланы на ближайшем празднике дураков.
– Не шути со мной, а пей, товарищ, – отвечал раздраженный студент. – Это самое лучшее, что ты можешь сделать. Э! Да я вижу, в тебе есть что-то гугенотское. Я слушал, как ты сейчас говорил хозяйке, что служишь в войске Беарнца. Это видно по твоему презрению к бутылке и пристрастию к юбкам. Ах! Что за время будет, если твой господин станет когда-нибудь королем Франции! Придется вспомнить Франциска I. Плохо придется всем мужьям в Париже. Сохрани нас Бог от такой судьбы. Впрочем, я не желаю ему никакого зла… За здоровье великого Алькандра!
– Ну уж этому не бывать! – вскричал сорбоннский студент. – Мы должны быть католиками даже в наших тостах. Выпьем скорее за поражение Беарнца, реформ и Женевской церкви и за успех Лиги, истинной церкви и храброго Гиза.
– За Святой Союз! – вскричал бернардинец.
– За папу! – кричал студент коллегии Монтегю.
– За Вельзевула! – крикнул д'аркурский студент. – Клянусь Антихристом, я вылью мое вино в лицо тому, кто откажется от моего тоста… За Генриха Наваррского и дело гугенотов!
– Клянусь обедней! Твой тост пахнет ересью, и я от него отказываюсь, – отвечал сорбоннский студент.
Едва он произнес эти слова, как его товарищ исполнил свою угрозу и выплеснул ему прямо в лицо все содержимое стакана.
В одну минуту поднялась страшная суматоха. Столы были опрокинуты, шпаги противников скрестились, но благодаря усилиям швейцарца и Блунта порядок и в этот раз был восстановлен.
А в это время наш беззаботный солдат – причина ссоры – покатывался со смеху, опрокинувшись на спинку стула и не думая принимать участия в свалке.
– Как! Бесчувственный! – вскричал в гневе студент коллегии д'Аркура. – Ты, значит, не хочешь обнажать шпагу в защиту твоего короля и помогать тому, кто готов драться вместо тебя? Да, теперь я вижу, что от гугенота нечего ждать помощи или благодарности. Сорбоннский брат, твою руку! Ты был прав, не принимая моего тоста.
– Ты сам затеял эту ссору, товарищ, – отвечал солдат, радость которого еще более усилилась. – Я не просил тебя об услугах. Дело реформаторов не нуждается в защитниках, подобных тебе, и какое дело Беарнцу до того, что один дурак пьет за его успех, а другой за его поражение?
– Отлично сказано для гугенота! – вскричал студент коллегии Монтегю. – Наш реформатор, кажется, добрый малый. Довольно насмешек, товарищи, споем лучше песню для восстановления гармонии.
– Песню! Песню! – закричали, смеясь, остальные.
– Да какую же? – спросил солдат.
– Спой нам что хочешь, мой могучий Гектор. Только бы это не были носовые мелодии Теодора де Без или Климента Моро.
– Хорошо. Я начну, а вы подтягивайте, – сказал солдат.
И громким, звучным голосом он запел сатирические куплеты о любителях таверн:
Alea, vina, Venus, tribus his sum factus egenus.
– Довольно! – вскричал студент коллегии Монтегю. – Эти слова чересчур задевают меня, это подтверждается печальным состоянием моих финансов и штанов. Ну да все равно. У меня есть еще несколько лиардов, а когда мой кошелек совершенно опустеет, мне можно будет повеситься или стать гугенотом. А пока будем петь.
И беззаботный студент затянул старинную шуточную песню, начинавшуюся словами: Des fames, des et de la taverne.
– Belissime! – вскричал солдат. – Признаться, твое положение неважно, но ты хороший малый, и, если ты пойдешь со мной к моему королю, забудешь о своих буйных привычках и примешь истинную веру, я обещаю тебе, что наполню твой кошелек монетами, более тяжелыми, чем те, которые в нем теперь.
– Говорят, товарищ, что в лагере твоего короля скорее получишь хороший удар, чем хорошую монету. А уж если бы я стал продавать мою душу сатане, то, по крайней мере, взял бы за нее чистыми деньгами. Но будем петь и пить. У тебя соловьиное горло, миссионер, спой нам что-нибудь, если уж не хочешь больше пить.
– Ventre-saint-gris! – прошептал, смеясь украдкой, солдат, – если бы мой верный Росни мог знать, что в его отсутствие я буду играть роль любовника хорошенькой трактирщицы, шута целой шайки кутящих студентов и бунтовщика против самого себя, мне не избежать бы проповеди, такой же длинной, как те, которые произносил Жан Кальвин со своей женевской кафедры. Ну да все равно, надо же нарушить чем-нибудь монотонность жизни.
С этими философскими мыслями он уступил просьбам студентов. По мере того как он пел, судорожное неистовое веселье овладевало слушателями, даже мрачный Огильви не избежал общей участи, что, впрочем, легко понять, если мы скажем, что солдат пел Хронику Гаргантюа, рассказывавшую, как он унес колокола собора Нотр-Дам.
В ту минуту, когда солдат заканчивал песню под гром рукоплесканий и взрывы хохота, его собственное настроение внезапно заметно ухудшилось при виде двух человек, вошедших, пока он пел. Когда он окончил, они медленно подошли к нему, бросая на него укоризненные взгляды.
Первый из этих людей был человеком средних лет, сурового вида, вооруженный с ног до головы. Его нагрудник, хотя и выполненный из лучшей миланской стали, был совершенно лишен всяких украшений и походил по своей неуклюжести и тяжести скорее на древнюю кирасу времен Баярда и Гастона де Фуа (эпоха, которой старались подражать партизаны Генриха Наваррского), чем на богатые резные панцири, вошедшие тогда в моду при французском дворе. В его спутнике по черному женевскому плащу легко можно было узнать проповедника реформатской религии.
