— Может быть, даже убьет тебя.
Губы ее онемели от холода, и она нечетко произносила слова; по ногам текла жидкость. Она лежала на темных плитках кухонного пола, и холод просачивался в ее обнаженное тело; холод, наступивший не по сезону рано, пробирался сквозь бетонный фундамент, полз по ее рукам, ногам, спине. Она хотела пошевелиться, встать, скорчиться где-нибудь в тепле, пока не почувствует снова, как горячая кровь бежит но ее жилам, но Уолтерс обхватил ее сзади руками и ногами, словно гигантский паук, высасывающий соки из сладкой добычи. Даже тараканы разбежались, испугавшись могучего охотника.
— Николас просто хочет посмотреть на детей, — сказал Уолтере, и она почувствовала его дыхание на своих волосах. Он хватал пряди губами и, высунув язык, пробовал их на вкус. — Если ты позволишь ему приходить время от времени, всем будет лучше. Он такой… незрелый, непостоянный. У него нет жизненного опыта, а дети — это может произнести на него огромное впечатление, я даже сомневаюсь, что он придет к ним во второй раз. А вместо этого ты носишься с места на место, как перепуганная насмерть крольчиха со своим потомством, заставляя его гоняться за собой и вызывая полицию всякий раз, когда он подойдет поближе. Но я не такой безответственный дурак, как мой брат Николас, дорогая.
— Что ты сказал? Что значит — брат? О Чем ты?
Сондра до смерти перепугалась, поняв, что Уолтерс знает, что ее преследователь — отец близнецов, она попыталась вырваться из его объятий и взглянуть ему в лицо, но рука его стиснула ей грудную клетку, словно стальная полоса. Она в раздражении начала пинать его ногами, и он просунул свободную руку между ее ног и принялся гладить; спиной она почувствовала, что плоть его снова поднимается, и он, прижавшись бедрами к ее бедрам, начал двигаться. Задыхаясь от наслаждения и стыда, она схватилась за его колени, раздвинула ноги и приподнялась, позволяя ему ласкать себя. Она забыла о ледяном холоде, исчезнувших тараканах и обо всем остальном, когда Уолтерс начал ласкать ее и наконец, легко подняв, посадил себе на колени. Сквозь горячую волну, заливавшую все тело, Сондре все же удалось задыхающимся голосом спросить:
— Что ты имел в виду?
— Мне показалось, что это очевидно, — ответил Уолтере.
Голос его превратился в знакомое рычание охваченного желанием зверя. Он, не отрываясь от нее, приподнялся и подвинулся вперед, и Сондра оказалась стоящей на коленях под ним. Одна из его огромных рук скользнула под ее левый локоть и обхватила ее за горло; он не сжал ладонь — нет, он просто крепко прижал женщину к себе, чтобы почувствовать горячую кровь, бегущую по ее артерии так близко от его смертоносных пальцев. Это чувство возбудило его, и он вошел в нее еще глубже, заставив ее вскрикнуть от новой волны экстаза. Другая его рука скользнула по бедрам Сондры, и он приподнял ее так, что колени ее оторвались от пола, и она касалась плиток лишь сжатыми кулаками, защищая лицо, чтобы не пораниться. Болтаясь в воздухе, пока он трахал ее, словно какую-то надувную куклу, Сондра готова была лопнуть от злости, но вскоре поддалась нежности в его низком голосе и забыла обо всем, дрожа от наступившего оргазма. Слова, похожие на подернутый изморозью бархат, звучали в ее ушах, когда зубы его скользнули с ее шеи на плечо, оставив едва заметную кровоточившую царапину, которую он начал сосать, словно младенец.
«Помнишь, что я сказал, Сондра? Ты одна на миллион, только ты способна произвести на свет сокровище. И я сделаю это. Я возвышу тебя и поставлю над всеми, дорогая моя».
Сондра не знала, что именно — его следующие слова, его ласкающая рука, устремившаяся с ее шеи вниз, к животу, сладострастные содрогания или наступающее безумие — заставило ее пронзительно закричать, когда он наконец наполнил ее обжигающей, кровавой ледяной жидкостью и страстью.
«Я не похож на своего брата Николаса, я буду с тобой каждую минуту, когда ты будешь носить моих драгоценных сыновей и произведешь их на свет».
МЭРИ Э. УИЛКИНС ФРИМЕН
Луэлла Миллер
Мэри Элинор Уилкинс (1852–1930) родилась в Рандольфе, штат Массачусетс. Ее муж, доктор Чарльз Фримен, страдал алкоголизмом и в 1920 году был помещен в психиатрическую лечебницу, где умер три года спустя.
Мэри Уилкинс дебютировала в литературе в 1881 году балладой для детей, позже были опубликованы ее многочисленные стихи и прозаические произведения. Уилкинс участвовала в региональном движении в американской литературе, была сторонницей «местного колорита». Она написала двенадцать романов, среди них «Джейн Филд» («Jane Field», 1893), «Плечи Атласа» («The Shoulders of Adas», 1908) и «Дом бабочек» («The Butterfly House», 1912). Некоторые из более двухсот ее рассказов выпущены в сборниках «Скромный романс и другие рассказы» («А Humble Romance and Other Stories», 1887), «Монахиня из Новой Англии и другие рассказы» («А New England Nun and Other Stories», 1891) и «Лучшие рассказы Мэри Э. Уилкинс» («The Best Stories of Mary E. Wilkins», 1927). В 1926 году писательница получила от Американской академии литературы и искусства золотую медаль имени Уильяма Дина Хоуэллса.
При жизни Уилкинс были опубликованы лишь шесть ее рассказов о сверхъестественном — в сборнике «Ветер в кустах роз и другие истории о сверхъестественном» («The Wind in the Rose-Bush and Other Stories of the Supernatural», 1903). Еще пять рассказов вышло в сборнике издательства «Arkham House» «Рассказы о привидениях» («Collected Ghost Stories») в 1974 году.
В 1970 году по мотивам одного из ее наиболее известных рассказов был снят эпизод для телесериала «Ночная галерея Рода Серлинга» («Rod Serling's Night Gallery») под названием «Тени на стене» («Certain Shadows on the Wall»). Жаль, что никто не попробовал снять фильм по классической истории о вампирах — «Луэлла Миллер»…
Почти у самой дороги стоял одноэтажный домик — там когда-то жила Луэлла Миллер, о которой в деревне шла дурная слава. Она умерла много лет назад, но некоторые местные жители еще наполовину верили в историю, слышанную в детстве, несмотря на то что прошедшее время придавало ей несколько иную окраску. Где-то в глубине души каждого из них, хотя сами люди вряд ли в этом признались бы, еще жили остатки дикого, первобытного страха их предков, современников Луэллы Миллер. Даже молодые люди, проходя мимо, с содроганием смотрели на старый дом, дети никогда не играли около него, как играют обычно в заброшенных жилищах. Все стекла в окнах старого дома Миллеров были целы; в них отражался свет утреннего солнца, отбрасывая изумрудные и голубые блики; покосившуюся входную дверь ни разу не открывали, хотя ни замков, ни засовов на пей не было. С тех пор как Луэллу Миллер вынесли отсюда, в доме никто не жил, кроме одной несчастной старухи, у которой никого на всем свете не осталось и которой некуда было идти, разве что ночевать под открытым небом. Эта старуха, пережившая всех своих родных и друзей, провела в доме всего неделю, а затем, однажды утром, соседи не увидели дыма из ее трубы и, собравшись группой в дюжину человек, пошли внутрь и обнаружили ее мертвой на кровати. Насчет причин ее смерти ходили некие темные слухи: говорили, что на мертвом лице застыло выражение такого ужаса, что было ясно, в каком состоянии душа ее покидала бренное тело. Старуха была еще крепкой и здоровой, когда вошла в этот дом, и все же через семь дней она умерла; казалось, что она пала жертвой какой-то зловещей силы. Священник в своей проповеди сурово обрушился на грех суеверия, но слухи остались. Деревенские жители скорее согласились бы оказаться в приюте, чем жить в проклятом доме. Бродяги, услышав рассказы о нем, не осмеливались искать здесь прибежища — настолько силен был суеверный страх, висевший над домом почти полвека.
