И вообще — в Европе было опять неспокойно. Канцлер Германии Мориц Ататюрк все настойчивее призывал к пересмотру границ: Бреслау, Данциг, Мемель, Эльзас — старые, пахнущие порохом слова вновь замелькали в новостных лентах.
И Россия опять лавировала в мировой политике, как и сто лет назад.
Хотите Кенигсберг обратно? Ладушки… Что там насчет Ревеля, Риги и Югороссии? Да черт с ним с Гельсингфорсом… Это потом решим… Это кто там Россию за курильский хвост кусает? Мен на мен — мы вам четыре острова — вы нам Маньчжурию. А при чем тут Китай? Китаю мы Корею предложим. А этих-то кто спросит?
Батько! Да вернем мы вам Вильно, вернем! Вот только терочки с камрадом Морицем по Польше закончим…
Тихо! Польша, тихо! Ой, вы не Польша, вы Речь Посполита… Запамятовали… Давай-ка белорусам Литву бывшую, а вам за это Галицию. М? Как раскладец?
Да на кой шляхетству нищее Вильно, когда во Львове, виноваты — в Лемберге, конечно — нефть есть?
Хитросплетения политики привели к тому, что сегодня должно было состояться подписание союзнического договора между Речью и Галицийской республикой. А по факту — хитроумное присоединение Львова к Польше.
Собкор питерского интернет-журнала «Ты и политика» Павел Слободчиков высиживал время на лавочке, совершенно не торопясь в Ратушу. Успеется…
Он достал пачку «Честерфилда». Ухмыльнувшись, прочитал смешную для русского глаза надпись:
«Куршня призводить до серцево-судинних захворювань та раку легешв».
Рак легенив… Писали бы уже по-польски, что ли… Перевернул пачку. «ЗАТ Джей Т 1нтернешнл Украша». Тьфу! Впрочем, у нас не лучше…
Достал сигарету.
Закурил, пуская голубоватую струю дыма в украинское солнце. Нет… Уже в польское. По факту, не по документу…
Потом посмотрел на часы. Через тридцать минут начало. Пора идти. И только он привстал со скамейки…
На площадь ворвался старый грузовик. Настолько старый, что Павел его видел только по телевизору девятого мая. Когда крутили старые советские фильмы. А нет… Еще раз видел в Ростове-на-Дону, на какой-то реконструкции, посвященной не то первому, не то второму освобождению города от фашистских захватчиков.
Полуторка — всплыло в памяти Павла.
Он схватил фотоаппарат. Конференция конференцией, а лишний репортаж о жизни львовян — тьфу! лембержцев! — не помешает.
Вот до чего же техника дошла! Щелкаешь, а фотоаппарат через спутник, почти моментально, отправляет снимки на твой персональный сервер, где они и хранятся. Потом — в тишине и спокойствии — он уже и обработает их для журнала…
Зумм автоматически наехал на медленный грузовик…
Паша едва не уронил умную машинку.
В кузове сидели красноармейцы с трехлинейками.
Машина резко тормознула. Солдаты попрыгали на брусчатку.
Точно красноармейцы! Даже с трехлинейками!
Паша историей не увлекался, но эти образы запечатлелись еще с самого детства. С тех самых древних, еще не объемных, но таких клевых фильмов — «Мы из будущего», «На безымянной высоте», «Штрафбат»…
Точно! Рядовые в петлицах, а офицер с погонами!
«Наши в городе?» — мелькнула судорожная мысль и тут же погасла, а сердце успокоилось.
Паша вдруг вспомнил, что именно в этот день — семнадцатого сентября — во Львове каждый год проходила флэшмоб-акция. «Защити свой город от русских большевиков». Кажется, так называется… точно! Юбилей же сегодня! Сто лет!
Флэшмоберы весело наставляли винтовки на прохожих и что-то орали, размахивая красными тряпками.
Орали по-русски, украински, польски и вообще неизвестно на каком.
— Хай живэ вильна Галичина!
— Юсср — ЮдеССР!
— Рятуйте, громадяне! Радяньска влада вернулася!
— Що ты бачив, потвора хохольска?
— Панове! Геть до хаты, прийшлы солдати!
Шустро подкатил еще один грузовичок. Издал неприличный звук карбюратором и выпернул густое облако синего дыма.
В кузове взвизгнули три девицы, едва удержавшись за борта. Девицы были в ночнушках на голое тело.
Флэшмоберы с радостным гоготанием, облапливая тела девок, сняли их из кузова, а потом стали вытаскивать ящики с водкой.
Бойко скручивая пробки с бутылок, флэшмоберы отпивали по глотку из каждой и всучивали початые бутылки прохожим.
Те, как правило, отказывались, но «красноармейцы» — в случае отказа — направляли штыки в сторону прохожего и заставляли того отпивать.
Пашу аж передернуло. На такой жаре — а плюс двадцать пять в сентябре для питерского жителя неимоверная жара — пить теплую водку…
Зато каждого отпившего целовали девки в ночнушках.
В это же самое время двое флэшмоберов растягивали белый транспарант с красными, стилизованными под кровь, буквами.
«НКВС повернулося!! Рятуйтесь!»
Паша прикинул. Транспарант как раз должен был быть виден из окон, где через пятнадцать уже минут должно было состояться подписание протоколов.
Грамотно работают, молодцы!
Паша оценил работу коллег по пиар-цеху. Хоть и по другую сторону, а работают профессионально, не отнять…
Один из «красноармейцев» заметил прищур Паши и направился к нему — одной рукой протягивая водку, второй — макет нагана. Голова его была ненатурально забинтована.
— Пш, хохол!! — Глаза были веселы и бешены.
Паша вежливо отказался на ломаном немецком:
— Данке шен. Их ферштее нихт!
«Красноармеец» на мгновение остановился, словно напоровшись на стену. А потом заорал своим:
— Ой, бачьте! Шмец! Свш! Слухай, шмець, я свш. Це все — маскарад! Андестенд ю? Маскарад! А ти випей з нами, выпей!
Паша взял бутылку и приложился к горлышку губами, сделав вид, что глотнул:
— От ты бач, шмець! От як нас москали и спаивули! Поняв?
Паша кивнул, делано поморщившись. Вдруг глаза флэшмобера широко открылись, а на плечо журналиста легла твердая рука.
Он оглянулся.
Перед ним стоял почти такой же «красноармеец», но…
Но форма на нем сидела не мешком, на груди его сверкал какой-то орден, да и глаза были какие-то другие. Не такие сумасшедшие. Серо-голубые. Спокойные…
— Schprechen Sie russisch?
— Конечно… — неожиданно для самого себя ответил Павел. — Я вообще-то и есть русский…
— Gut… Тьфу! Хорошо. Отойдите в сторону…
— Товарищ лейтенант, — подбежал к орденоносцу какой-то усатый солдат. Тоже… Не такой, как те клоуны… Вон… И с приклада лак вытерт… — Перекрыли мы подходы…
«Лейтенант» что-то ответил, но Павел услышать не успел. С невероятным грохотом и лязганием на площадь вползали танки.
Древние танки.
Таких не то что не делают, такие уже и не ездят… Только в кино… Да, да… Именно такие входили в Берлин в оскароносном «Утомленные солнцем-четыре». Там еще от «дружественного огня» американских «Шерманов» целый полк таких сгорел… Или дивизия? Только красных парусов не хватает…
Да что же это…
На площади завизжали, заорали, раздалась очередь из пулемета.
Но вновь прибывшие красноармейцы — флэшмо-берами их у Паши не то что язык, мозг отказывался почему-то называть. И только пальцы профессионально-бессознательно щелкали затвором фотоаппарата, снимая происходящее.
А снимать было что.
С вновь прибывших грузовиков спрыгивали солдаты с длинными винтовками, только настоящими, не как у тех… Паша чувствовал — не понимал, а именно чувствовал — они настоящие! Танки, повинуясь флажкам одетого в черный комбинезон какого-то солдата, перекрыли улицы, пропустив лишь человек двадцать на конях и в буденовках.
Конники грамотно оттеснили толпу гражданских от флэшмоберов. Выстрелы неожиданно прекратились.
Лейтенант ловко забрался на грузовик.
Толпа затихла.
А где-то вдали бахнул взрыв.
И люди, почти одновременно выдохнув, сели на корточки.
Лейтенант усмехнулся.
— Товарищи львовяне! — крикнул он и поперхнулся. Кашлянул несколько раз. Потом глотнул из запыленной фляги.
«Это не пиар…» — мелькнула мысль в голове журналиста. «До такого даже пиарщики не додумаются…»
— Товарищи львовяне! Советская власть вернулась!
Он замолчал, ожидая реакции от толпы. Но толпа почему-то молчала.
— Вернулась она раз и навсегда. Львов никогда не будет немецким, польским или еще каким! С этого момента власть переходит в руки Совета рабочих и крестьянских депутатов!
— Яких-яких? — переспросил кто-то из пьяных флэшмоберов, плотно прижатых бойцами к стене дома. Прямо под их транспарантом.
— Рабочих и крестьянских, — повторил лейтенант. — Прошу вас сейчас разойтись по домам и не выходить до наведения порядка в городе. Красной армией ведутся бои с польскими частями. Мы не хотим причинить вред мирному населению и надеемся прекратить огонь в течение двадцати четырех часов.
