– Так, хватит самобичевания, – строго сказала герцогиня. – Я не уйду, пока ты не поешь.
– А я – пока вы не побреетесь, милорд.
Эдвард смотрел на них недоумевая. На лицах у обоих читались гнев и беспокойство. И еще немножко страха.
«Они знают, – подумал Эдвард устало. – Они знают, что я люблю Флоренс. Все знают об этом».
– Так не может больше продолжаться, – заявила Ипатия. – Ты обидел девушку. Мы все поступили с ней некрасиво, каждый по-своему, но ты не сможешь ничего исправить до тех пор, пока не придешь в себя и не соберешься с мыслями.
Эдвард уставился на свои руки, лежавшие на столе, – они показались ему слишком большими и неловкими.
– Девушка просто упрямится, – добавил Льюис. – С женщинами такое бывает. Чтобы напуганную лошадь завести в стойло, надо проявить к ней ласку и просто поговорить.
– Я не знаю, как это сделать! – вырвалось у графа. – Чего я только не пробовал! Она не позволяет мне... не хочет разговаривать со мной.
– Ешь.. – Ипатия подвинула к нему тарелку. – На пустой желудок ничего не надумаешь.
Эдвард перевел взгляд на кусок мяса, лежавший на блюде, – сочный, истекающий кровью бифштекс, как раз такой, как он любил. Кухарка превзошла саму себя. Неожиданно рот захлестнуло такое количество слюны, что граф едва не поперхнулся. В конце концов, ему и правда надо поесть. Он отрезал крохотный кусочек и отправил его в рот. Желудок застонал от наслаждения. Эдвард отрезал еще кусок, уже большего размера, и энергично заработал зубами.
– Э... совсем не обязательно стоять над душой, – буркнул он, заметив довольный взгляд Ипатии.
Герцогиня нахмурилась.
– Я не уйду до тех пор, пока не опустеет тарелка! Я смирилась с тем, что в нашей семье есть червивое яблоко, но второго идиота я не потерплю!
Не ожидая ничего подобного, Эдвард улыбнулся.
– Ну, спасибо за комплимент, тетя. Вы так добры!
– Поблагодаришь меня, когда удастся вернуть Флоренс.
– И кстати, – встрял Льюис, – речь еще шла о бритье.
Эдвард снова улыбнулся.
Что ж, пускай он так ничего и не придумал, зато теперь у него есть союзники.
Вымывшись и побрившись, Эдвард углубился в размышления. Необходим ключик к сердцу Флоренс, а значит, нужно разработать стратегию, узнать все слабости и страхи девушки. Для этого граф решил восстановить в памяти все, что было связано с Флоренс.
Он вернулся в ее комнаты, осмотрел каждое из оставшихся в гардеробе платьев, вспомнил, когда Флоренс надевала их и что при этом делала. Обнаружив в тумбочке пару любовных романов, он не поленился прочесть их и проанализировать. Эдвард обмакнул свой платок в ее любимые духи, посетил все уголки сада, в которых любила гулять девушка, угостил яблоком ее лошадь. Все, что граф делал, только усиливало его тоску по Флоренс, но теперь он черпал в ней вдохновение, находя в боли особое наслаждение.
Наконец он принял решение. Никто не остановит его, даже сама Флоренс.
Затем граф вернулся в домик на острове. Это должно было поставить точку в его мучениях. После этого можно будет действовать, думал Эдвард, вновь переступая пыльный порог. Какое-то время он ходил по комнате, трогая все, чего касались пальцы Флоренс, затем опустился на кровать, рассматривая груду разноцветных подушек и кальян на столике. Здесь он ласкал ее, здесь она была то робкой, то смелой, отдаваясь его воле. А вот здесь он привязал галстуком ее запястья.
Эдвард вспоминал самые прекрасные мгновения, но не забыл и самый подлый свой поступок: отсюда на рассвете он выскользнул, словно разбойник, совершивший злодеяние. Теперь ему было известно, какую ошибку он совершил. И этой ошибкой не была запретная любовь – ошибкой было то, что оставил Флоренс одну.
Помрачнев, Эдвард прошел в кабинет с индийским Буддой и вытащил из шкатулки старые письма. Одно за другим он читал их, и неожиданное сочувствие к Кэтрин Эксетер стало охватывать его. Она любила старого графа Грейстоу, глупо, безнадежно, но всем сердцем, со всем самоотречением, свойственным юности. Затем Эдвард узнал кое-что еще, чего уж никак не ожидал обнаружить.
Жалкий недоносок, подумал граф зло, смущенный и обрадованный одновременно. Глупый, проклятый эгоист!
Стивен Бербрук любил Кэтрин Эксетер. Он на самом деле любил ее! Он так и не забыл ее, хотя выбросил из своей жизни, как ненужный хлам. Он писал ей, каждый год, в годовщину их разрыва. В своих посланиях он изливал всю душу, всю горечь, что жгла его сердце. Он утверждал, что изнывает от боли, что с того момента, как отверг Кэтрин, он отверг все то светлое и доброе, что жило в нем, что, отказавшись от нее, он продал душу дьяволу.
Эти письма так и не достигли адресата. Долгие годы граф писал их и складывал в шкатулку, одно за другим. Он сделал свой выбор. Женившись на дочери герцога, вырастив двух сыновей, он поднял имя Бербруков на недостижимые высоты, и всю свою жизнь хранил молчание о том, чем пожертвовал во имя этого.
Сколько жизней он покалечил, прежде чем сумел отплатить миру за несправедливость? Это были жизни его ранимой жены, сыновей и, конечно, покинутой возлюбленной. А что говорить о его душе! Стивен Бербрук наказал себя не меньше, чем других. И ради чего? Ради богатства, которое и без того было немалым? Ради статуса человека из уважаемой семьи? Стоила ли выделки овчинка?
Эдвард почувствовал, как по спине пробежал озноб. Как легко он мог бы тоже совершить подобную ошибку!
Глава 15
Кажется, он подобрал ключ, оставалось только повернуть его в нужном направлении. Эдвард не торопился. Этим утром он как можно основательнее позавтракал, тщательно обдумывая свой план. Один неверный шаг может погубить все. Несмотря на боль, которую причинил его отец Кэтрин Эксетер, его отринутая возлюбленная и ее племянница уже вдоволь отомстили за причиненные обиды.
Эдвард вышел на улицу и направился по дороге. Небо очистилось и сияло такой синевой, что слепило глаза. От полей, омытых недавними дождями, поднимался влажный воздух, и казалось, что зеленые всходы колышутся, хотя совсем не было ветра. Граф шагал по дороге, надеясь, что прохлада остудит его пылающую голову. Письма отца лежали в нагрудном кармане. На Эдварде было тонкое летнее пальто и костюм горчичного цвета, старый и линялый – граф затруднился бы ответить, когда приобрел этот раритет. Одевшись подобным образом, он пытался подчеркнуть, что явился к Флоренс как обычный человек, а не как титулованный граф.
Когда он приблизился к дому Кэтрин, та занималась цветами в саду. На руках у нее были толстые перчатки, основательно запачканные землей. Оранжевые бархатцы торчали вверх и распространяли теплый запах бурьяна.
