головы да вылетела.
- Вы же бывали в деревне? Раньше, до того, как её сожгли?
Кивок.
И снова дергается щека. И пальцы касаются её, осторожно так, точно проверяя, на месте ли.
- Мама… была… родом…
Вдох.
И выдох.
- Когда отца встретила, ушла… отпускать не хотели, она и поругалась со всеми. И долго… до самой войны почти… а потом война. Эти вот…
Война – веский повод прекратить ссору. И вспомнить, что у тебя есть родичи. И они, верно, тоже вспомнили… война ведь не сразу пришла. Хотя тоже странно. Менск от границы дальше, чем Городня. И должны были ударить с этой вот стороны, но… то ли имперских крепостей, поставленных еще в ту, первую войну, опасались[1], то ли по иной какой причине, но сюда война пришла позже.
Хотя все одно пришла.
- И мы… ходили… я… сестры… сестры там… - она сглотнула. – Я… не хочу говорит. Не хочу!
Это было почти криком.
- Анна? – в переулок заглянул мужчина. – Анна? Все есть хорошо?
Генрих? Васька о нем упоминал. Тот самый пленный, выкупленный за пару свиных туш, и решивший не возвращаться.
А чем не кандидат?
Хотя… нет, не кандидат. Высок, да, но при этом сутул и горбится. И все еще худ до того, что кажется вырезанным из тонкой пожелтевшей бумаги. Его губы оттопырены, как и уши. Седые волосы пострижены коротко и неровно. Старая шинель висит на нем, что на вешалке. Она слишком широка, но в то же время рукава коротковаты. И из них торчат длинные тонкие руки.
Мог ли этот человек… убивать?
Местные леса?
За те годы, что он тут провел, леса мог бы и изучить.
- Все хорошо, - Анна быстро взяла себя в руки. – Знакомься. Это Зима…
Глаза у него чуть навыкате. И желтоватые, звериные. И взгляд такой же, звериный, настороженный. Генрих горбится еще сильнее.
И пятится.
- А это Генрих, мой… помощник. Васька там потерялся? Отправила за морковкой, а он, зараза этакая, опять отвлекся, - теперь голос Анны звучит нарочито бодро и даже весело. Только веселье это искусственное, как цветы, которые делают из бумаги.
- Доброго дня.
Руку не протягиваю. Да и он свои прячет в карманах шинели.
Враг?
Я ведь убивала их. Таких вот. И не таких. Всяких и разных. Толстых, худых, больных и здоровых… а он болен. Я чую запах. Хозяйственного мыла, крепкого табака и болезни. И Генрих, явно собираясь ответить, вдруг заходится в кашле. Он сгибается почти пополам, и кашляет долго, натужно. Так, словно того и гляди выплюнет изодранные легкие на мостовую.
- И… из-свините, - говорит он хрипло, когда кашель унимается. И рот вытирает ладонью, глядя на неё украдкой.
- Туберкулез? – уточняю я.
- Чахотка, - поправляет Анна.
- К целителю надо…
Она скалится.
И я понимаю.
Надо. И к целителю, и на море, чтобы отдых с прогулками по хвойным лесам. Покой. Тишина… только… это дорого.
И целители.
И леса с морем. А еще есть работа, с которой Анна одна не справится, даже если вдруг найдутся в хозяйстве деньги. А их явно мало. Сама она вон, в старой одежде, да и ботинки не новые, но… если даже найдутся, то как она? Одна? Да со свиньями?
Никак.
Вот и придется Ваську требовать, чтобы бросал и работу свою, и вечерние визиты к учительнице, которая обещала помочь с аттестатом. И саму мечту о светлом будущем, в котором у него диплом и нормальная работа. И между братом и этим вот, пусть ставшим своим или почти своим, человеком, Анна выберет брата.
- Михеич травы приносит. Мед. И жира барсучьего дал, грудь растирать, - все же пояснила она. – А целитель… откуда тут целители… в Городню вон ездили…
Вздох.
- Дальше все равно не пустят. У него паспорт с ограничением. Синий.
Я киваю, понимая, о чем речь. Об имперском паспорте, который выдавали военнопленным, что решили остаться на территории империи. И паспорт этот говорил, что вне места регистрации Генриху можно появляться лишь в сопровождении поручителя.
- Целитель сказал, что… форма такая. Тяжкая. Не поддается воздействию… сказал, что пару месяцев ему осталось. А он вон… третий год уже как. Михеич хорошие травы собирает. И жир. Барсучий жир, если растирать, то полезен… еще печень сырая, гусиная. Мы гусей завели… да…
Генрих молчит.
Но не сводит взгляда с меня. Я смотрю на него.
Враг?
Больше нет.
Друг? Это уж точно вряд ли. Не в этой жизни. Ненависти во мне больше нет, и уже от самого факта её отсутствия дышать становится легче. Но и принять его я не готова. И помогать… я ведь могу. Написать той же Бекшеевой… попросить найти место… Одинцов и паспорт бы сменил.
Могу.
Но не стану.
Генрих решается нас обойти. И подходит к телеге, проверяет упряжь, сосредоточенно, демонстрируя, что только она ему и интересна.
- А вы сами… не боитесь тоже… заболеть?
Анна рассмеялась.
А потом ответила:
- Боги… не допустят.
[1] Рядом с Гродно есть цепь из старых, времен Первой мировой, фортов. Их начали возводить незадолго до войны. И по плану здесь должна была встать одна из самых мощных крепостей. Однако война и революция планы изменили, и теперь остались лишь шесть старых укреплений. Кстати, в довольно неплохом состоянии.
Глава 30 Малик
Глава 30 Малик
«Выбирая охотничью собаку, первым делом смотреть следует изучить бумаги ея. Многие говорят, что и без бумаг можно купить хорошую собаку, что породу ея можно установить по морде, глазам аль иным каким приметам. Однако скажу так, что, конечно, случается, что…»
О выборе и покупке борзых щенков, статья барона Вертинского
Туржин не уехал, о чем доложил Тихоня, этак, словно бы невзначай. А после и сам Туржин появился. Рано так, едва ли не одновременно с Бекшеевым. От него тянуло перегаром, запах которого Туржин честно пытался скрыть, полив себя туалетной водой с хвойным ароматом. И этот хвойный аромат, тяжелый, густой – право слово, перегар переносился бы легче – тотчас наполнил кабинет.
- Это… - Туржин глядел исподлобья. – Прошу прощения. Был не прав. Готов… служить.
Видно было, что
