— А как же… без власти? — искренне изумился Федь, начинавший понемногу успокаиваться.
— Очень просто! Все решения, команды, директивы поступали бы от людей выборных, остальные — исполнители. Ни тебе секретарей, кабинетов, персональных машин с шоферами. Сошлись в конференц-зале выборные, решили. И — по местам. Трудись, создавай ценности. Вот бы средств освободилось! Но главное — никто бы тебя не унижал, не помыкал тобой. Меня, например, унижает одно сознание, что кого-то обязали за мной присматривать.
Федь рассмеялся, покачал головой — словно хотел сказать: и с кем это я работаю? Какие крамольные мысли бродят в её головушке!
Вадим разразился комплиментом:
— Умница, Ольга! Великие мысли изрекаешь, да только нового в них ничего нет. «Вся власть Советам!» — то бишь, выборным. Вон когда ещё о том же говорили.
— Ну ладно! — прикрикнул Федь. — Раскудахтались! Не даёте работать.
В комнате воцарилось молчание, но ненадолго. Его нарушил приход Филимонова. Кивнул Федю: сиди, мол, не обращай на меня внимания, поздоровался с Ольгой, что-то пошептал ей на ухо, подошёл к Вадиму. Его обнял за плечи, привлёк к себе и сел рядом. Разглядывал лежавшие на столе части приставки, о которой он знал от Федя и в которую верил.
Осмотрев и ощупав каждую детальку, поднялся и сказал Вадиму громко, так, чтобы все слышали:
— Приходи ко мне после обеда. У меня идея появилась. Вадим, продолжая припаивать тончайшие нити проводов, возразил:
— Не пойду. Там сидит Зяблик.
Филимонов сжался, словно под градом автоматной очереди, но ответил в шутливом тоне:
— Зяблика мы прогоним. Приходи.
В наступившей чуткой напряжённой тишине негромко, но отчётливо раздался голос Вадима:
— Вот когда прогоните, тогда и приду.
— Ладно! — продолжая в шутливом тоне, но всё больше цепенея, говорил директор. — Ты только приходи. Мне очень нужна твоя помощь.
И, не прощаясь, вышел. Все сидели в деловых позах, но ни Федь, ни Ольга не могли продолжать работу. И только Вадим Краев спокойно паял тонкие, едва поддающиеся движению пальцев проводки.
Из лаборатории Федя Филимонов возвращался в ужасном настроении. Прямота и непосредственность, которые он так ценил в Краеве, ударом молнии обрушились теперь на него и поразили в самое сердце. Он как бы сразу, в одно мгновение потерял друзей — мир, в котором находил поддержку и утешение, черпал силы для борьбы за импульсатор. Всё, что было дорого и близко, что берёг пуще глаза, обратилось глухой стеной, встало на пути, жестоко и непреодолимо. Враждебная настороженность, косые взгляды, двусмысленные ухмылочки — да, да, именно так они встретили его и будут встречать всегда; будут зорко следить за каждым шагом, контролировать, обсуждать — и ничего никогда не простят, не поймут и не захотят понять — не захотят! — вот что важно, вот крест, назначенный ему от судьбы.
Брёл как в тумане; видел разверзшуюся пропасть и не знал, как её преодолеть. С Зябликом и Папом он мог сойтись — для манёвра, выигрыша времени; в конце концов, мог их выставить из института, но как разойдёшься с близким человеком, бросишь друга?
Обладание властью во все времена сужало круг друзей. Не было людей более одиноких, чем цари. Последний русский царь, как известно, поверял тайны души своей охраннику. Власть и ответственность меняют взгляды, рождают новую психологию. С высоты открываются новые дали. И разве Ольга и Вадим Краев могут понять все причинные связи, побуждающие директора института поступать так, а не иначе, все подспудные, тайные и явные обстоятельства — всю сложность побудительных мотивов его действий?
Филимонов видел себя капитаном, ведущим корабль по волнам жизненной стихии. И мысленно убеждал себя: только с капитанского мостика можно видеть препятствия, возникающие на пути. И что бы я был за капитан, если, стоя у руля, спрашивал бы беспрестанно советов, как поворачивать и куда направлять корабль?
И он постепенно приходил к мысли о неизбежности перемен в отношениях с близкими людьми. «Такова логика жизни, природа вещей — не я их придумал, не мне их изменять. Человек, ставший начальником, вынужден менять понятия, взгляды — саму психологию. И нечему тут удивляться!» Мысли шли чередой, но они не меняли настроения, не глушили тоскливых, томительных чувств, терзавших сердце. Ольга и Вадим — не просто товарищи, они даже не друзья — они близкие, необходимые люди. Он без них не может обойтись — вот что страшно. Нет у него без них жизни.
Если Зяблик и Пап ввергли его в обстоятельства, при которых он должен был решать гамлетовский вопрос — быть или не быть, то Федь, Ольга, Вадим Краев не ставили никаких вопросов, — одним лишь тайным и молчаливым осуждением они прочертили роковое: не быть! Не быть тёплым сердечным отношениям, дружеской доверительности, не быть совместной продуктивной работе — ничему такому, что ещё вчера являлось для него отрадой и утешением. Не быть!
И дело не в одной только щекотливой тайне, заставившей его пойти на временный союз с Зябликом; в будущем возникнут другие эпизоды, потребуются гибкость, способность маневрировать. Он так и будет жить под вечным прицелом друзей, под их скептическим, ничего не прощающим взглядом. И всегда думать, опасливо озираться: не поймут, обвинят в трусости, подлости и Бог весть ещё в чём. Ах, Боже мой! Должность директора послала ему испытания, о которых он не подозревал. Рушился мир, питавший его оптимизмом и силой, — тот самый спасительный, очищающий душу круг людей, ради которого он и терпел все невзгоды, устремлялся в дебри неведомых величин. Они олицетворяли народ, живой мир, всю любовь и веру. Как же без них?.. Куда пойдёт, зачем? Вспомнились слова песни:
И отныне всё, что я ни сделаю, Светлым именем твоим я назову…
Филимонов то садился за стол, пододвигал машинку, то порывисто вставал, начинал ходить по кабинету. Ширилась, клокотала в груди обида — теперь уже иного рода, не та, что нанесена была Папом. Как ни чудовищна и коварна была акция гнусного толстяка, но и она, кажется, не так больно задела сердце, как этот неспровоцированный суд друзей. «Не пойду. Там сидит Зяблик!» И не пойдёт! Вадим таков, ему терять нечего. Но как обойтись без него? Ещё неделю назад, когда не было проклятых треволнений, он произвёл новые расчёты, нужно переставить, перепаять в приборе около двухсот тончайших, едва видимых глазом вольфрамовых нитей-проводов. Заставь другого слесаря — всё перепутает, порвёт, потом не разберёшься. Ах, Вадим, Вадим! Поставить бы тебя директором, да напустить Папа — по-иному бы заговорил ты, мерзавец!
Неслышно, незаметно, точно Карлсон спустился с крыши, в кабинет вошел Зяблик. Гладко выбритый, отдохнувший. Под мышкой — папка из жёлтой кожи, новая, видно, привёз из Италии. Согнулся в подобострастно-ироническом поклоне.
