захлебнуться собственной кровью. Ханне было двенадцать.
Рейна поднимает руки, чтобы прикрыть рот. Я снова закрываю глаза, чтобы не видеть выражение ужаса в ее глазах.
— Затем он отправился в дом моих бабушки и дедушки. Он связал их и поджег дом, то же самое произошло и с ними. Все четверо сгорели заживо.
Рейна тихо произносит: — О Боже. Куинн.
— Пока не взывай к Богу. Дальше еще хуже. Моя старшая сестра жила со своим мужем и тремя маленькими детьми. Мужа он связал и забил дубинками до смерти. Всех троих детей он застрелил в упор. Я не буду рассказывать, что он сделал с моей сестрой. Она была очень красивой девушкой. Затем он прошелся по остальным членам моей семьи, одного за другим, выбирая их, как рыбу в бочке. Тети. Дяди. Двоюродные братья и сестры. Их дети, мужья и жены. К тому времени, как он закончил, было убито сорок два человека. Все мое генеалогическое древо было уничтожено. Из-за меня.
Мне приходится остановиться, чтобы перевести дыхание. Я не заметил, что мой голос стал хриплым, пока я говорил.
— Мне было девятнадцать лет, и я был ответственен за невообразимую резню.
Рейна мягко говорит: — Куинн, ты был всего лишь мальчиком. Это он был ответственным, а не ты.
Я поднимаю голову и смотрю на нее, мою жену — воительницу, пережившую четырнадцать лет жестокого обращения со стороны сумасшедшего, и чувствую такую ошеломляющую волну никчемности, что едва могу говорить. Когда я это делаю, это выходит со скрежетом.
— Нет. Вся эта кровь на моих руках. Это началось из-за моего эгоизма. Поэтому, когда русский убийца, которого послали убить Деклана, похитил сестру Слоан прямо из-под моего гребаного носа, эту невинную девушку, за защиту которой я отвечал…Я немного сошел с ума. Я снова пережил свой личный ад. И когда проснулся этим утром, внезапно понял, что, женившись на тебе, я, возможно, подписал тебе смертный приговор. Что, несмотря на то, что я отомстил Урошевичу за то, что он сделал с Шеннон и моей семьей, возможно, его проклятие все еще преследует меня спустя все эти годы.
Я сглатываю, затем хрипло говорю: — Вот почему я был расстроен. Не потому, что я влюблен в кого-то другого. Потому что теперь я несу за тебя ответственность. И если с тобой что-нибудь случится, мне будет конец.
Она молча смотрит на меня через комнату. Ее русалочьи глаза сверлят меня, прямо в душу. Затем она встает, подходит ко мне и обнимает за плечи.
33
РЕЙ
Он прячет лицо у меня на шее и сжимает меня так крепко, что у меня перехватывает дыхание.
— Спасибо тебе, — шепчу я. — Спасибо, что сказал мне это. Это худшее, что я когда-либо слышала, но я так рада, что знаю.
Его голос срывается, когда он спрашивает: — Почему?
— Потому что больше всего на свете я хочу узнать тебя. Настоящего тебя, который прячется за всеми этими ухмылками и этим ужасным мачо-чванством.
— Смотрите, кто говорит. У тебя так много древних костюмов адских ведьм, что я не могу угнаться за ними всеми.
Я отстраняюсь, обхватываю его лицо руками и нежно целую в губы. Глядя глубоко в его глаза, я говорю: — Это не костюмы.
Через некоторое время мы оба начинаем смеяться. Это тихий и мрачный, но, тем не менее, смех. Я снова целую его. Он опускает лоб на мое плечо и выдыхает. Дрожь пробегает по его большому телу. Я могу сказать, что он глубоко тронут историей, которую он только что рассказал мне, что произносить ее вслух было мучительно и вызвало ужасные воспоминания вместе с чувством вины. Но впервые я благодарна ему за то, что он настаивал на том, чтобы все обсудить.
Но есть еще один последний пункт повестки дня, от которого я не собираюсь отказываться.
Я отстраняюсь от него и жду, пока он поднимет голову и посмотрит на меня, чтобы сказать: — Небольшое общественное объявление: если ты еще раз назовешь меня “киской”, я разобью тебе лицо.
Он хмурит брови.
— Что?
— Я слышала, что ты рассказал Деклану обо мне.
Через мгновение он понимает.
— Ты подслушивала у двери?
— Если это малоизвестное ирландское слово, обозначающее подслушивание, то да.
Он повышает голос.
— Тогда ты бы слышала, как я сказал ему, что был идиотом, когда сказал это.
— К тому времени я уже ушла.
— Кроме того, — говорит он, перекрикивая меня, — я даже не знал тебя, когда у нас с Декланом был этот разговор. Я говорил о Лили, а не о тебе.
— Перестань болтать, Куинн. Ты только глубже роешь себе могилу.
Некоторое время он смотрит на меня в напряженной тишине.
— Ты всегда будешь думать обо мне самое худшее, не так ли?
— Не драматизируй. Ты говоришь мне, что я услышала что-то вырванное из контекста, и я принимаю это.
Его брови взлетают вверх.
— Но ты в это не веришь?
Я могу сказать, что он на грани очередной вспышки гнева. Я не хочу повторения эпизода, который у нас был в машине, когда мне в лицо выкрикивают очередную гневную тираду, поэтому я отстраняюсь от него и медленно подхожу к окнам.
Когда я смотрю вниз на огни города, меня охватывает непреодолимое чувство усталости. Мне тридцать три, у меня нет детей, нет карьеры или опыта работы. Я выросла в обстановке стыда и страха, среди людей, которые не любили друг друга. Все, что я когда-либо знала от каждого мужчины, который должен был заботиться обо мне, — это насилие. Я измучена, цинична и сломлена во многих местах, и в мире не хватит клея, чтобы снова собрать меня воедино. И я начинаю испытывать настоящие чувства к мужчине, который, возможно, еще более сломлен, чем я.
Я говорю: — Я думаю, у нас обоих есть проблемы, которые мы не собираемся решать сегодня вечером. У меня травма из-за моего прошлого. У тебя травма из-за своего. Нас обоих преследуют плохие воспоминания. Я верю, что ты хотел брака по расчету, чтобы попытаться сбежать от всего этого и обрести покой, но вместо этого ты получил меня. Женщину, у которой столько же шрамов, сколько и демонов. Я верю, что у нас сильная физическая связь, но ни один из нас не знает, как жить с самим собой, не говоря уже о другом человеке.
