«Сегодня 26/VI–37 г. Мне стало известно, что органами НКВД арестованы как враги Народа РУМЯНЦЕВ, РАКИТОВ и др.
Считаю своим долгом сообщить, что с этими людьми б. пом. нач. Политуправления НКПС Ч. имел тесную связь. <…>
Кроме этого Ч. часто звонил и был связан с некием Д. Кем и где он работает сказать не могу, но очевидно это тоже один из его друзей по Смоленску»{835}.
Это письмо, быть может, всего лишь попытка отомстить, с этим мы уже встречались. Но два дня спустя доноситель отправляет еще одно:
«В дополнение в первой записке, которую я написал на Ваше имя, считаю необходимым добавить следующее.
Для меня сейчас ясно одно, что Ч., находясь в НКПС на ответственнейшей работе, оказался в лачере врагов и мы, комсомольские работники, и в частности я, работая с ним рядом — этого не заметили.
Прошу верить в искренность моего заявления, потому что я чувствую на себе большой груз вины и я хочу честной работой оправдать и в дальнейшей великое звание члена Ленинско-Сталинской партии большевиков»{836}
Если первое письмо совсем не обязательно продиктовано страхом перед исключением из партии, то второе не вызывает сомнений. Третья страница послания содержит список лиц, с которыми имел дело Ч.И. все же эти письма составляют особую группу. Прежде всего они очень ограничены во времени, кроме того, их адресаты — вполне определенные инстанции приема доносов: партия, крупные деятели или политическая полиция. Письма, направляемые в бюро жалоб, никак не связаны с побуждениями подобного типа.
Итак, зависть, страх и месть объясняют появление многих писем, но не всех. Было бы упрощением видеть в успехах доносительства в тридцатые годы лишь свидетельство использования системы в личных целях.
Защитить свои права
Желание навредить и отомстить отчетливо видно во многих письмах, но мотивы пишущих часто бывают более сложными. Молодая служащая, уволенная из Народного комиссариата юстиции, жалуется на помощника прокурора республики Белоруссия:
«…вдруг в начале текущего года случилось одно событие, совершенно, как будто невинного характера, но которое исковеркало мою веру в пролетарскую справедливость: Пом. Прокурора Республики К. женился на моей подруге, с которой я совместно жила в хорошей комнате в самом центре города. Эта комната ему понравилась, и вот отсюда все пошло»{837}.
Мы видим двойственность этой жалобы. Она носит личный характер и вполне может иметь личные причины, связанные с не известной нам в подробностях жизнью в коммунальной квартире. Но главный упрек касается именно злоупотребления властью: автор письма объясняет свое увольнение происками помощника прокурора. Эта мысль здесь главная. Многие советские люди используют систему, если не для того, чтобы усовершенствовать государство, то, во всяком случае, для того, чтобы улучшить свои личные обстоятельства.
Не вызывает сомнений, что в центре интересующего нас явления находятся профессиональные связи, при этом в основном речь идет об отношениях подчинения. Коллеги по работе составляют относительно небольшую часть тех, на кого доносят. Колхозники скорее будут «разоблачать» своего председателя, рабочий — «писать» на своего бригадира. Таким образом, значительная часть населения использует механизм доносительства как средство выражения социального недовольства: это либо отдельный человек, лишенный, как правило, всякой защиты перед лицом какого-нибудь всесильного бюрократа, или рабочие, на которых давит руководство предприятия.
Грубость и безграничная власть мелких начальников были, как представляется, мощным стимулом к доносительству. Так, мы обратили внимание на частоту, с которой встречается слово «отношение» в соединении с многочисленными определениями, такими как «бюрократическое», «возмутительное», «оскорбительное» или «хамское».
В отличие от бесчестящих эпитетов, которые нам пришлось изучать в предыдущей главе, это слово в меньшей степени подвержено колебаниям во времени. Оно встречается с частотой от 0,3 до 0,5 в каждом письме почти во все годы, которых касается наше исследование (исключение составляют 1932 и 1934). Лексические поля, связанные с моральным насилием, также весьма развиты, часто присутствуют такие слова как «издеваться» и «грубить».
Конечно же, это лексика, к которой прибегает власть в своих рассуждениях о государственной реформе. И все же эти слова, похоже, свидетельствуют о хроническом неблагополучии. Жажда уважения, мысль, что государство должно выполнять свою функцию по отношению к классам, являющимся основой режима, по-видимому, глубоко засели в головах советских людей. Многие из них используют сигналы как средство отстоять свои интересы.
Сигнал — не обязательно средство борьбы с вышестоящими, с его помощью пытаются также заявить о своих правах. Так, группа шахтеров обращается в Бюро жалоб Донецкой области, чтобы сообщить о многочисленных нарушениях трудового законодательства: шахтеров бьют бригадиры, будущим матерям не дают декретный отпуск[284] (одна из рабочих, по их словам, даже родила на шахте!). Ответственных арестовали и отдали под суд{838}. В Горьком рабочие, строившие железную дорогу, в 1933 году пишут о плохом качестве продуктов питания{839} и об их нехватке. Другие рабочие жалуются на условия своего труда:
«Мы рабочия слесаря конвенции в количестве 12 человек работем на холоде по ремонту вогонов, и подаче воды в класныя вогоны, промачиваем водой свою обувь и одежду в сиром виде продолжаем работатс на вогоне, не однократно обращались к администрации о выдаче спецодежды, которая положеная согласно колдоговора полушубка и валенный сопоги. но Администрация не обращает внимание одновременно заявляем о не выплате за ноябр [зачеркнуто] и Декабрь м-ц зарплату…»{840}
Часто таким способом оспаривают незаконные увольнения. Повара, уволенные из столовой, «пишут» на своего бывшего директора, обвиняя его в хищениях продуктов. По их словам, увольнение связано с тем, что они начали протестовать против подобных действий{841}.
Внешняя форма писем, часто резкая, и их характерный язык порождены повседневной жизнью в сталинском СССР, которая и составляет основу доносительства. Достаточно вспомнить, насколько часто и постоянно — на протяжении всего исследуемого периода — в письмах возникает тема пьянства. Письма советских людей, порой трогательные и всегда внушающие ужас, описывают советскую реальность в самых черных красках: незаконные увольнения; проблемы с квартирами (ремонт, строительство, владение) — прежде всего непосредственно в Горьком; трудности со снабжением продуктами питания (хищения, черный рынок, голод); проблемы образования; невыносимые условия жизни (ветхость помещений, жизнь в коммуналках, плохое питание); проблемы с налогами, особенно в деревне (принудительная сдача зерна, натуральный налог) или злоупотребление властью[285] (сексуальные домогательства и изнасилования, навязывание неправильных решений, насилие). Темы, по которым сортируют письма службы их приема и обработки[286], отражают главным образом именно эту сторону доносительства{842}.
Принятие в 1936 году Конституции СССР рождает у многих советских людей ощущение, что у них есть права. И, следовательно, растет поток писем. За продиктованными ситуацией ссылками на конституцию нельзя не увидеть, что все эти письма посвящены выявлению расхождений между речами власти и реальностью. Именно этот зазор и побудил, похоже, написать автора этого письма:
«…я прошу прекратит это бизобразия в дальнейшем нам работать не возможно неужели все члены партии на это только и способные конституция говорит что женщина равна как мужчина а у Н. наоборот»{843}!
Эта сотрудница «дез-станции» Ленинского района Горького жалуется, что стала жертвой сексуальных домогательств. Свое заявление она обосновывает требованием защитить права женщин. Можно встретить и весьма жесткие по отношению к режиму замечания, как в этом письме пожилого жителя Воронежской области.
«Вот я осмеливаюсь попросить Вас великий наш вождь и товарищ Михаил Иванович Калинин — новый закон сталинскую Конституцию мы читаем газету, а не понимаем основанье закона. Статья 124 — граждане РСФСР имеют право на материальное обеспечение в старости. Затем Статья 128 — в целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь, свобода отправления религиозных культов и вот за это у нас идет волнение между народом — верующие люди желают служить в церкви, а председатель сельсовета Я. Без общего собрания отобрал ключи от церкви и уничтожает ценные вещи <…>
