Скоро он спустил машину на реку, стал пробовать ее на воде, потом в воздухе.
Даша запускала винт и кричала:
— Контакт?
— Есть контакт! — отвечал он, и мотор начинал стучать.
Ей нравилось это. Повернешь винт — и контакт есть. Какой винт надо повернуть в нем, в Степане Ильиче, чтоб вспыхнула искра, чтоб был контакт? Но она ничего не делала для этого. Как приговоренная, ждала она часа, когда он улетит. Навсегда улетит. А если вернется, так прежним Уксусом Иванычем…
— Завтра я полечу! — сказал он однажды Дашиному отцу.
И Даша, услышав это, похолодела. Теперь, когда пришел, наконец, час, которого она давно ждала, она растерялась. Что с нею станется, когда он улетит? Она старалась не думать об этом, да и думать было нечего. Будет жить, как жила, — что ж еще она может? Будет раздувать самовары, чинить ребятам куртки, будет ждать его прилета, если он останется на линии, вспоминать, если с линии уйдет. Она любила первый раз, но казалось ей, что это и последний.
Наконец настало утро, солнечное, ясное. С зари уж был у машины Степан Ильич; Даша понесла ему туда кофе в термосе, но он только отмахнулся от нее. Что-то не ладилось у него. Он был злее черта.
«Может, и не улетит?» — подумала Даша, но даже не обрадовалась: улетит завтра.
Все же, когда настал последний момент и Степан Ильич, совсем готовый в полет, вдруг подошел к Даше поблагодарить за все и проститься, она пожалела, что он не останется хотя бы еще на день. Она глядела на него глазами, полными такой откровенной любви, что он даже смутился.
Никогда ни одна женщина, даже та, прежняя, не глядела на него так…
Он стоял подле девушки и не знал, что сказать.
— Вот улетаю, — сказал он. — Спасибо… за все…
— Счастливый путь! — тихо произнесла она.
Он отвернулся, поглядел на реку — там покачивалась на волне машина. Вот сядет он сейчас и улетит. Прилетит в Иркутск, вечером придет домой, в пустую, грязную, холостяцкую квартиру. Включит электрический чайник, станет искать стакан, не слишком грязный и по возможности целый… Так и пойдет жизнь, как шла.
А девушка все стояла рядом. Она ничего не ждала, ничего не говорила…
— Прощайте! — сказал он и неуклюже, неумело протянул руку.
— Счастливый путь! Хорошей погоды! — снова прошептала она и подняла на него глаза.
От их взгляда пилоту стало вдруг тепло и весело. Он подумал, что, если б в каждый рейс его провожала девушка таким взглядом, он летал бы так… как никогда не летал раньше. Какие чудеса в воздухе он совершал бы!
Надо было как-то сказать ей это, но он разучился говорить с девушками, а может быть, никогда и не умел. Он топтался на месте, хмурился, досадовал, что слов нет, а время уходит. Надо лететь, солнце уже высоко, о берег нетерпеливо бьет волна, качает машину, а он стоит и слов найти не может.
— Ну, что ж ты стоишь? — вдруг рассердившись, закричал он на Дашу, как кричал на механиков, на стартеров, на мотористов. — Долго я ждать буду? Где твои вещи? Давай живо! Лететь надо, пока погода…
Она растерянно взглянула на него, но он, не давая ей опомниться, закричал:
— Ну, скорей же!
— Сейчас, — растерянно прошептала она и побежала в дом.
А он стоял и смотрел ей вслед и радовался, что вот и поговорили, и все выяснилось, и не одинокий он теперь человек на земле.
Даша влетела в избу, схватила корзину, сунула в нее попавшиеся под руку платья, сорочки, фотографию матери, какую-то книжку и выскочила на крыльцо. На крыльце стоял отец.
— Прощай, отец, — торопливо обняла его Даша, — не ругай.
— Куда ты, угорелая! — ничего не понял отец.
— Улетаю! — крикнула она уже на берегу. — Улетаю, оте-ец!
Моторист закричал: «Контакт!», пилот ответил: «Есть контакт!», и Даша очутилась в воздухе над рекой.
Отец как был, так и застыл на крыльце. Только когда машина поднялась над рекой, он сообразил, что это ведь дочь, Даша, улетает, улетает навсегда с чужим человеком, который теперь для нее и родней и любимей отца.
«А я? А я? — чуть не закричал он. — Как же я? Я ведь стар, меня покоить некому…»
Машина взмыла уже над верхушками кедров и разворачивалась на курс. Старик невольно следил за нею, — он никогда не мог спокойно видеть машину в воздухе, а ведь эту он сам, сам собирал из ничего.
— Ишь разворачивает как! — проворчал он и попытался найти недостаток в развороте.
Но не нашел. Все было чисто, правильно, все было, как сам он делал когда-то. И он восхищенно глядел, как поблескивают плоскости и хвостовое оперение на солнце, слушал, как ровно стучит мотор… Вот так и он когда-то, давным-давно, сделал смелый прыжок с земли в небо. Какой это был прыжок! Из тайги, из медвежьей глуши — в небо! А теперь Даша…
«А дочь-то… дочь… — удивленно подумал он. — Ишь ты… молодец!»
1939
РАССКАЗ О ДВУХ МУЖЧИНАХ
Материал для этого рассказа я нашел в «архиве» острова Диксон. Это несколько пожелтевших от времени, полуоборванных записок. Первая написана человеком, у которого, вероятно, обморожены руки: почерк корявый, буквы прыгают. Записка кратко излагает историю несчастья и взывает о помощи.
Вторая написана человеком, который гордится своим почерком: буквы высокие, круглые, аккуратные; прописные — с завитушками, почерк писаря или провинциального телеграфиста. (Купцы щедро давали на чай, если телеграмма приятная и написана красиво.) Записка эта была оставлена в Павловской избушке, где путники ночевали. С приказчичьей точностью излагается, что именно взято из продовольственных запасов избушки. Написано по правилам домашней орфографии 1920 года: твердых знаков уже нет, буква ять присутствует, но неуверенно. В слове «свечи» ее уже нет. Написана записка на листе, вырванном из суточного журнала плавания.
Вот и все.
Перелистывая эти стародавние и уже никому не нужные бумаги, я вдруг представил себе их авторов. Мне показалось даже, что я понял, что произошло между ними в дороге. Они оба виделись мне так отчетливо, словно сидели здесь, в кают-компании, пили горячий кофе с коньяком и рассказывали.
12 декабря 1920 года охотник-промышленник Федор Воронов на семи собаках отправился из станка Гольчиха, что в горле Енисейского залива, на Диксон, надеясь через диксоновскую радиостанцию узнать — живы ли его родные в Шенкурске и какая нынче власть на Большой земле: наша или белых. В Гольчихе ходили об этом разные слухи, в последние же месяцы слухов не было вообще.
Путь от Гольчихи до Диксона — дальний, триста километров, время — позднее: приближалась «темная пора». Воронов торопился. На станке Ошмарино, где Воронову пришлось заночевать, к нему подошел Василий Харченко, приказчик, и попросил взять его с собой.
