В позднейшей советской и современной просоветской литературе много говорилось об этом, причем делалась (и до сих пор делается) попытка представить все так, будто не все русские офицеры, и даже не большинство, поддержали белых – многие, мол, пошли к красным, желая «остаться с народом» и презрев в порыве служения этому народу свои прежние привилегии. Вокруг них создавался ореол самоотверженных героев (наподобие декабристов), проливались слезы о тех из них, которые потом пали жертвой сталинских репрессий, как М. Тухачевский и другие. В подтверждение этой легенды приводились цифры: из 250 тысяч офицеров старой русской армии (включая некадровых офицеров военного времени) 100 тысяч служили у белых, 75 тысяч – у красных и 75 тысяч уклонились от участия в Гражданской войне. При этом сознательно «забывалось» об одном: среди белых офицеров было много добровольцев, особенно среди кадровых, а из «красных» офицеров таких были считанные единицы, причем зарекомендовавшие себя как беспринципные карьеристы (именно к таким относился и упомянутый М.Н. Тухачевский), поскольку при остром дефиците опытных командиров у красных сделать головокружительную карьеру было намного проще, чем у белых. Ведь и вся провокационная деятельность большевиков по разложению армии в 1917 году, и их тогдашние космополитические, чуждые патриотизму лозунги были диаметрально противоположны устоям и воспитанию русского офицерства. Подавляющее большинство красных «военспецов» были насильно мобилизованными. Они были поставлены под строжайший контроль приставленных к ним партийных комиссаров, следивших за каждым их шагом. За измену военспеца комиссар отвечал головой. А чтобы отбить охоту переходить к белым у самих военспецов, их семьи брали в заложники и в случае измены главы семейства расстреливали. Какое уж тут «остаться вместе с народом»!
Но факт остается фактом: большевикам удалось организовать свою армию на регулярных началах и превратить ее в боеспособную силу. И у белых хватило ума это оценить. «Сибирская речь» писала: «Надо признать открыто – мы имеем дело с противником, обладающим огромной энергией и волей, с противником, доведшим идею централизации воли до своего апогея».[256]
После крупного успеха белых под Пермью и неудач под Уфой и Оренбургом на фронте наступило затишье. Зима 1918–1919 года выдалась даже для Сибири необычайно длительной и суровой, что не способствовало активности боевых действий. Морозы кончились лишь к середине марта. К весне 1919 года общая численность войск Колчака была доведена почти до 400 тысяч. Но из-за огромной территориальной протяженности Сибири две трети из них находились в тылу. Силы белых и красных были примерно равны: первые поначалу имели некоторое превосходство в живой силе, а вторые – в огневой мощи.
Весной 1919 года было наконец избрано правильное направление главного удара – по центру, чтобы перерезать Волгу и соединиться с А.И. Деникиным. Кульминационные события военной эпопеи колчаковской армии развернулись с марта по июнь 1919 года. В марте колчаковцы силами Западной армии перешли в генеральное наступление, овладели Уфой и в апреле приближались к Казани, Симбирску и Самаре, достигнув рубежей Чистополь – Бугуруслан – Бугульма – Белебей. На отдельных участках наступления армия продвинулась до 600 километров на запад. До Казани оставалось 125 верст. Красное командование не сумело верно оценить обстановку и разгадать стратегический замысел белых, и это впоследствии признавали наиболее честные советские военные историки (Н.Е. Какурин, Г.Х. Эйхе). На сторону белых переходили целые полки красных (так, в полном составе сдался без боя 10-й Московский полк). Нередко пленные изъявляли добровольное желание вступить в белую армию. Одновременно Сибирская армия переправилась через реки Каму и Вятку, взяла Ижевск и продвинулась в глубь Вятской губернии и Удмуртии (до рубежей Глазов – Ижевский и Воткинский заводы – Сарапул – Елабуга), а на севере ее лыжники вошли в соприкосновение с передовыми частями белой армии генерала Е.К. Миллера на реке Печоре. По этой реке между армиями Колчака и Миллера было установлено пароходное сообщение, и совсем близким казалось их соединение. На юге казаки взяли город Верный в Туркестане (современная Алма-Ата), Орск и Актюбинск.
Фронт растянулся лентой от Камского бассейна на севере, через участок среднего Поволжья на подступах к Казани и Самаре, далее подковой через южный Урал под Оренбургом и Уральском и упирался на юге в пустынные прикаспийские степи (к западу от Гурьева). На Каспии он почти соприкасался с фронтом А.И. Деникина, охватывавшим каспийское побережье с запада.
Успешное широкое наступление армий вызвало оживление и подъем в буржуазных и общественных кругах и надежду на скорую победу над большевиками. Эти настроения и надежды были общими для всей антибольшевистской прессы весной и в начале лета 1919 года. Премьер П. Вологодский в своем интервью томской газете «Сибирская жизнь» 29 апреля заявил, что «верит в звезду Верховного правителя» и что к осени его армия достигнет Москвы, а потому уже был озабочен предстоящими выборами в Национальное (или Учредительное) собрание. «Крушение звериного социализма и уголовного коммунизма большевиков не за горами», – писала омская «Заря».[257] На Колчака со всех сторон посыпались поздравления в связи с успехом победоносного наступления.
Белая пресса все чаще грезила вожделенной златоглавой Москвой и Кремлем. На радостях она даже преувеличивала «громадные» военные успехи белых. В Омске церковь организовала патриотические крестные ходы. В пасхальном крестном ходе Колчак принял личное участие. Либеральные газеты бросили лозунг: «Все на помощь армии!». Резко выросли прежде мизерные пожертвования на нужды фронта. Так, в одном лишь Томске за одну неделю подписки на военные нужды среди предпринимателей было собрано 1 миллион 200 тысяч рублей, а в Екатеринбурге с уездом – полтора миллиона рублей. Ленские золотопромышленники постановили на своем съезде отчислять в пользу армии по одной тысяче рублей с каждого добытого пуда золота. Несколько позднее омские торгово-промышленники по решению своего съезда провели самообложение в пользу армии в размере от 3 до 7 % основного капитала; имена уклонившихся были вывешены на омской бирже на позорную «черную доску».[258] Некоторые газеты (вроде «Сибирской речи») требовали даже принудительной мобилизации женщин для шитья белья для солдат.
Возрос и личный авторитет самого Колчака. Некоторые называли его уже не только «русским Вашингтоном», но «великим вождем Земли Русской» (из приветствия одного из районных казачьих съездов Сибирского казачьего войска). Портреты Верховного правителя и брошюрки с его биографией в магазинах и лавках продавались нарасхват. «Сибирская речь» писала в эти дни: «Мы шлем наш земной поклон ее (армии – В.Х.) солдатам, ее офицерам и ее первому солдату и первому офицеру – Верховному вождю».[259]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
