Да, план Опперпута был приманкой. Исполняя его, должны были погибнуть кутеповские боевики. Они не боялись смерти, и смерть нашла их.
В ближайшие месяцы погибли Юрий Петерс, Александр Сольский, Сергей Соловьев, Александр Шорин, Николай Строевой, Василий Самойлов, Александр Болмасов. Навеки успокоилась и Мария Владиславовна.
По официальным сообщениям советской печати, Опперпут был убит в перестрелке.
Десятого июня 1927 года опубликованы сведения о неудачной попытке Захарченко-Шульц, Опперпута и Вознесенского (Петерса) взорвать жилой дом по Малой Лубянке. В этом доме жили чекисты, о чем, конечно, газеты не писали.
Не писали они и о том, что за боевиками велось наблюдение, один из трех был чекистом. Кто? Мария Владиславовна отпадает. Двадцатидвухлетний Юрий Петерс, выпускник гимназии св. Алексия финского городка Перкиярви, тоже не подходит на роль сотрудника КРО. Остается Опперпут.
Три года спустя стал невозвращенцем резидент ОГПУ в Турции Агабеков, он-то и подтвердил, что в тройке боевиков был чекист.
Но Мария Владиславовна перепутала мудрецам с Лубянки все карты: она все же не вполне доверяла Опперпуту и потому потребовала исполнить явно незапланированную диверсию. Еще за кордоном она говорила, что как только ее подозрения подтвердятся, она застрелит Опперпута.
Ему пришлось организовать взрыв в общежитии чекистов, размещавшемся в бывшей гостинице "Бристоль" на Малой Лубянке. Вход туда не охранялся. Опперпут ночью прошел в здание, заложил мощный взрывной заряд и на некотором расстоянии от него расставил небольшие мелинитовые шашки, затем полил пол керосином. Мелкие заряды должны были помешать обезвредить основной.
Опперпут поджег бикфордов шнур и выбежал из дома. В подворотне его ждала Мария Владиславовна.
Ударил хлопок от взрыва мелинитовой шашки. И все. Больше взрывов не было. Проснувшиеся от шума чекисты сумели вырвать бикфордов шнур из толового заряда.
Надо было уходить.
В пылу Мария Владиславовна не подумала, почему Опперпут привел ее к общежитию рядовых чекистов, а не к домам руководителей ГПУ, адреса которых он должен был знать.
Тройка должна была вырываться из Москвы, ничего по сути не совершив. На ее след преследователи вышли только в Дорогобуже. Собственно, их было уже не трое, в двое. Опперпут исчез. Скорее всего, Мария Владиславовна застрелила его, не простив неудачи.
Восемнадцатого июня автомобиль штаба Белорусского военного округа, направлявшийся из Витебска в Смоленск, возле местечка Рудня был остановлен Марией Владиславовной и Петерсом. Шофер отказался их везти и был сразу убит. Помощник шофера довез боевиков до станции Дретунь, отстоящей от Рудни на 207 километров по железной дороге. Граница была уже близко. Неподалеку от Полоцка в трех десятках километров проходила желанная разделительная полоса, — в данном случае между жизнью и смертью.
Здесь судьба в последний раз улыбнулась Марии Владиславовне, не позволив ей попасть в руки красноармейцев. Граница была отрезана лагерями и полигонами красноармейцев. Мария Владиславовна и Петере шли лесом, неожиданно вышли на полковую хлебопекарню, и какая-то женщина, увидев их, закричала. Мария Владиславовна выстрелила, попала ей в ногу. Они побежали. Но куда бежать?
Все, Мария Владиславовна. Спереди и сзади русские люди с винтовками, враги ваши.
Она подняла револьвер к виску, крикнула им:
— За Россию! — и выстрелила.
Петерс молча выстрелил себе в рот.
Теперь Мария Владиславовна была свободна от всех преследований, от всех мучений.
Маленькая девочка на лошади, барышня-смольнянка на балу, молодая жена в подвенечном платье, вольноопределяющийся под германскими пулями, кавалерийская атака в Северной Таврии… — все летит, летит и гаснет навеки.
Дальше террор еще продолжается какое-то время по инерции. Группа Ларионова устроила взрыв в Ленинградском партклубе, было ранено 26 человек. Затем была направлена одна, а сразу за ней и другая группа боевиков. Они попали в руки чекистов.
В июне в Варшаве был убит девятнадцатилетним юношей Борисом Ковердой советский посол Войков, бывший ровно десять лет назад комиссаром Уральского совета во время убийства Николая II и его семьи.
Больше в 1927 году заметных террористических актов не было.
На следующий год Кутепов посылал боевиков организовать покушение на Бухарина. Ничего не вышло.
Этот год был в России мучительным для многих, ибо крестьяне перестали поставлять зерно в необходимых объемах и против них впервые после военного коммунизма стали применять насилие.
После двух предыдущих урожайных лет крестьяне наконец ощутили уверенность. Хлеб давал им силу для того, чтобы пережить инфляцию и надвигающуюся угрозу войны. (В мае 1927 года Великобритания разорвала отношения с СССР, в России шли разговоры о близкой войне). В шатком советском мире крестьянину можно было уповать только на себя. И он становился врагом властям, кулаком, с которым надо бороться.
Крестьянин оказался не готов к социализму. Ему не было никакого дела до мировой революции, до индустриализации, до построения социализма в одной отдельно взятой стране. Хотя сталинский лозунг "социализм в одной стране" воспринимался на Западе как скрыто националистический, он вскоре должен был раздавить русских в железных жерновах радикального переустройства.
В этом железном панцире, медленно истекая кровью от непосильной тяжести, Россия поднималась загадочным исполином.
Из Парижа трудно было все разглядеть в деталях, но в общем вырисовывалась страшная картина: начиналась новая война большевиков со своим народом. Как говорил Сталин на собрании актива Ленинградской партийной организации 13 июля 1928 года: "Надо было прежде всего ударить по кулакам и спекулянтам, взвинчивавшим цены на хлеб и угрожавшим стране голодом… пустить в ход чрезвычайные меры". Через год он ответил сам себе на пленуме ЦК: "А что в этом плохого? Почему нельзя иногда, при известных условиях, применять чрезвычайные меры против нашего классового врага, против кулачества?"
Старая Россия с ее общинным миром, который начал гибко реформировать Столыпин, на этот раз должна была погибнуть. Чтобы возродиться — в чем? Без своих церквей, без православного царя, без чувства, созвучного ощущению вечности. Народ должен был превратиться в топливо государственной машины.
Но несмотря на весь ужас происходящего эксперимента над живыми людьми, оставались неизменными две вещи — национальные традиции русских и геостратегические интересы государства. В этом СССР должен был идти за Российской империей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
