Читаем без скачивания Держатель знака - Елена Чудинова

Вдалеке от нашей лодки от вставшего на якорь судна (оснастку коего я и разглядывал в тот момент через подзорное стекло) отделился ялик: мне был хорошо виден путешественник в голубом камзоле, отдающий какие-то приказания носильщикам. Багаж его состоял из трех объемистых сундуков — я заключил, что путешественник прибыл издалека.

— Любопытно, кто этот приезжий, — сказал я, протягивая трубу Глебову. — Взгляни, он не знаком тебе?

— Погоди, тут великолепна сцена Армиды и Ринальдо, — не отрываясь от книги проговорил Глебов, отстраняя жестом мою руку.

Отошед от борта, ялик уже приближался к нам: теперь и без увеличительной трубы был виден приезжий, который стоял на носу, выпрямившись и сложив руки на груди, глядя на приближающуюся пристань. Его лицо, обрамленное перлово-серым париком, было незначительно, но приятно. Казалось, он полной грудью вдыхал животворный воздух отечества.

— Воистину, мы не умеем еще владеть нашим же языком, — произнес Глебов, закрывая книгу. — Сколь гармоничнее звучат для слуха… — он замолк, не докончив фразы: ялик приезжего поравнялся с нашей лодкой.

— Тебе знаком этот путешественник? — спросил я, когда мы миновали ялик.

— Знаком ли он мне? — Прекрасные глаза Глебова сверкнули огнем, лицо его исказила чудовищная гримаса ненависти — я отшатнулся в ужасе: никогда прежде не приводилось мне видеть в человеческом лице такого сатанинского озлобления; но еще ужаснее был последовавший за этим смех. — Ты спрашиваешь, князь, знаком ли мне Яков Брюс, ничтожный сын великого рода и внучатый племянник человека, по вине коего я… — Глебов осекся, не договорив до конца. — Впрочем, это пустое. Скажу тебе, что этот человек является большим врагом «Латоны».

— Так он — противник движения вольных каменщиков?

— Напротив того — он сам каменщик, — отвечал Глебов, уже вполне овладев собою.

— Как же может каменщик быть врагом «Латоны»?

— Он из ложи «Озирис», — прекрасное лицо Глебова снова омрачилось. Так я впервые узнал о вражде между двумя ложами. Но прошло несколько времени, прежде чем я узнал, сколь роковые причины были у Глебова ненавидеть ложу «Озирис». Увы, они открылись мне слишком поздно, непоправимо поздно!

Через Глебова же я свел в тот год знакомство с Василием Баженовым, завершавшим тогда свой десятилетний труд — постройку загородного дворца в Царицыне. Не могу хотя бы вскользь не коснуться в своих записках исключительной сей личности. Обаяние Баженова было необыкновенно. Я с уверенностью могу утверждать, что обаяние его в общении было столь же велико, сколь в архитектуре — его дарование. Играющий остроумием, рассыпающий своим появлением блистательные фейерверки каламбуров и острот, этот недюжинного ума и большой образованности человек имел в характере как бы некоторые черты избалованного всеобщей любовью ребенка Жизненные неудачи, кои, казалось, по воле злобного рока преследовали его, он переносил с необыкновенною твердостью духа. Ко мне Баженов отнесся с обыкновенной своею душевной сердечностью и вскоре предложил мне сопровождать его в поездке к Цесаревичу Павлу. Мне было уже известно о том, что Его Высочество имеет твердое намерение присоединиться к братству вольных каменщиков (с этой целью особо подготавливался уже московский особняк Глебова). Я с восторгом согласился.

Дорога прошла в приятнейшей беседе: мне доводилось уже слышать о том исключительном доверии, коим дарил прославленного зодчего молодой наследник престола, и я с сугубым вниманием прислушивался к рассказам Баженова о цесаревиче Павле. Впрочем, из рассказов этих у меня не складывалось определенного впечатления о личности Цесаревича, которого никогда доселе не доводилось мне видеть. Баженов предавался воспоминаниям о том, каким милым ребенком был Его Высочество; как, спустя несколько лет, нашел он Его Высочество уже взрослым молодым человеком — но слушать это было интересно благодаря дару рассказчика, которым был в избытке наделен Баженов, и не успел я опомниться, как колеса везшей нас кареты застучали по мостовой въезда в Гатчинский парк.

Несмотря на роскошь начинающейся весны, в самом воздухе парка жило веяние какой-то гнетущей тревоги: нам не единожды преграждали дорогу, спрашивая об именах и цели нашего прибытия. Ближе к подъезду сновала усиленная охрана, и замок странно напоминал военный гарнизон: придворной же жизни, которую ожидал я увидеть, не было и следа.

Вошед в полупустой зал, в коем не было заметно никого, кроме лакеев и дежурных офицеров охраны, мы услышали доносящийся сверху звук торопливых шагов: нам навстречу по лестнице спускался молодой человек в камзоле цвета бледной сирени.

— Наконец-то! — радостно воскликнул он, на ходу раскрывая Баженову объятия. — Я так соскучился ожиданием, что не поверил даже, когда мне доложили о Вашем приезде…

— Так Ваше Высочество благоволили не забыть об ожидаемом визите Вашего преданного слуги? — почтительнейше обнимая молодого человека, спросил Баженов.

— Забыть о Вас, добрый, дорогой мой друг? Возможно ли это — спросите у того маленького одинокого мальчика, коему Вы привезли из далекой Италии книгу с чудесными картинками! — смеясь отвечал молодой человек, в коем я сразу угадал Цесаревича Павла. Он не напоминал чертами Государыню, был приятно голубоглаз, белокур, хорош не столько красотой лица, сколько открытым его выражением и молодостью и, как сразу бросилось в глаза, неровен в движениях.

— Вы слишком добры ко мне, Ваше Высочество. Однако же позвольте представить Вам молодого князя Гагарина, почтительнейше преданного Вашему Высочеству, — Баженов сопроводил слова условленным жестом.

— Я рад Вам, князь, хотя и не много цены имеет благосклонность изгнанника, — обратился ко мне Его Высочество: за разговором мы прошли уже в отделанный белым мрамором голубой кабинет. Цесаревич жестом отослал лакеев.

— Не впадайте в преждевременное отчаяние, Ваше Высочество, — как бы отвечая на сказанную мне фразу, произнес Баженов, предусмотрительно прикрывая дверь. — Я убежден, что скорое вступление Ваше на праведную стезю принесет Вам желаемое утешение.

— Скоро ли будет завершен Царицынский дворец? — как бы внезапно решившись и с сильным волнением, не вяжущимся с сутью вопроса, спросил Цесаревич. — Я считаю месяцы и дни до завершения его постройки — иногда мне кажется, что я умру от ожидания, Баженов!

— Ваше Высочество, mon cher enfant78, — голос Баженова дрогнул, — Вам должно быть известно, что я не смогу возвести своды Царицынского дворца ранее, чем Вы пройдете под «стальным сводом». Если бы здание возводилось моей лишь мыслью архитектора — о, на постройку не понадобилось бы десяти лет, дворец был бы готов назавтра! Но армия каменщиков, которые кладут кирпичи и замешивают раствор, — вот кто диктует архитектору сроки!

— Так значит, милый мой, добрый друг, — Цесаревич положил руки на плечи Баженову и заглянул ему в глаза, — если я желаю знать, скоро ли будет завершен Царицынский дворец, я должен спрашивать, завершен ли глебовский особняк в Москве?

— Да, mon pauvre enfant79, — печально и твердо ответил Баженов.

— Что же, в таком случае я спрашиваю об этом.

— Ваше Высочество, я прибыл с тем, чтобы обговорить сроки Вашей поездки в Москву.

— Значит — мне уже так скоро предстоит перейти Рубикон? Что же — я рад: довольно сомнений и колебаний — будь что будет, Баженов! Мне сделалось непереносимо бездействие и непременный спутник его — страх. Да, страх — преданный компанион бездействия! Я устал жить в бездействии и страхе. Я боюсь убийц — тебя лишь одного я встречаю безбоязненно, Баженов, в каждом ином мне представляется убийца, ею посланный убийца… Друг мой, мне слишком часто кажется, что я начинаю сходить с ума. Однако довольно об этом.

— То, что отнимает у Вас покой, невозможно, Ваше Высочество.

— Было бы невозможно, если бы не было малютки Александра.

Мы пробыли в Гатчине более трех дней, и разговор этот, в коем было много неясного для меня, канул в моей памяти затем, чтобы неожиданно всплыть несколько месяцев спустя — в день торжественного въезда Государыни в Царицыно. Подробности этого события глубоко врезались в мою память.

Стоял погожий летний день: солнечные лучи играли в зеркальных стеклах карет растянувшегося поезда, сопровождаемого кавалеристами и уланами с флажками на пиках.

Генерал Измайлов и Баженов, встретившие поезд в Царицыне, с роскошнейшими почестями повели вышедшую из запряженной осмериком золоченой кареты Государыню к зданиям воздвигнутых строений. Постройки эти, возведенные в мавританско-готическом вкусе, красиво выделяющиеся в летней зелени кладкой темно-красного, как кровь, кирпича и белоснежным кружевом узоров, потрясали грозно-совершенной своей гармонией.