В рассказе польского писателя Кшиштофа Боруня «Восьмой круг ада» ситуация и чем-то похожа, и противоположна. Опять-таки одинокий человек попадает в чужое время, но уже не из настоящего в прошлое, а из прошлого в будущее, из средневековья в коммунизм. Для того, чтобы довести конфликт до накала, автор выбирает себе в герои не просто средневекового невежду, а религиозного мракобеса, инквизитора, посылавшего людей в пыточные камеры и на костры, будучи искренне убежденным, что он творит святее дело. Казалось бы, изуверские взгляды Модестуса Мюнха должны рассыпаться в прах при столкновении с открывшимся ему гармоничным и светлым миром, в котором люди счастливы. Но одурманенное католической догмой сознание Мюнха сопротивляется очевидному, лишь торжество дьявольских происков видит он в торжестве науки и освобожденного труда. Помимо всего прочего, такое столкновение несет в себе сильный антирелигиозный заряд, хотя смысл рассказа несомненно шире, он направлен вообще против фанатизма, против шор, которые люди добровольно надевают себе на глаза.
Читателя рассказа К.Боруня и самого автора очень мало волнует загадка чудесной переброски Модестуса из XVI века в XXI, так же, как и героя П.Андерсона из XX в XI. Но было бы совершенно неправильно считать, что сама ситуация столкновения двух разделенных временной пропастью культур — это всего лишь отвлеченное упражнение, не имеющее прямых связей с действительностью. В истории человечества подобные встречи бывали не раз, сталкивались и целые народы, и отдельные личности. Как правило, эти встречи заканчивались трагически для менее развитых «партнеров». Все помнят, к чему привело «общение» майя, Инков и атцеков с бандами конкистадоров, североамериканских индейцев с завоевателями Дальнего Запада, аборигенов Австралии с английскими колонистами, полинезийцев с экипажами Кука и Магеллана и так далее, и так далее.
Принципиально иные примеры дает опыт построения социализма в национальных окраинах бывшей Российской империи, где были сильны феодальные отношения, а в ряде случаев даже родовые. Но и здесь ломка вековых представлений — процесс трудный, мучительный, требовавший большой осмотрительности и ответственности.
Так что фантастика в иных случаях оказывается совсем уж не такой фантастической. Она только положила реальную модель под гигантскую линзу, которая, может быть, несколько исказила контуры по краям, но зато увеличила так, что суть поставленных автором проблем сразу бросается в глаза.
Легко убедиться, что подобные социальные и нравственные проблемы оказываются куда важнее самой замысловатой умственной гимнастики со спиралями и прочими геометрическими фигурами, которые обычно заканчиваются подстреленным динозавром. В произведениях, озабоченных серьезной мыслью, подобные «спирали» могут даже мешать, отвлекать. И тогда возникает желание совсем избавиться от них. Так и поступили, например, братья Стругацкие в романе «Трудно быть богом». Ведь по сути мы находим в нем самое настоящее путешествие по времени, только на этот раз уже наши потомки поехали «в гости» к модестусам мюнхам. В самом деле — мыслимо ли представить себе, что на другой планете существует феодализм, столь детально напоминающий средневековую Европу — такие же замки, такая же титулованная знать, такие же инквизиторы, сжигающие ведьм на кострах? Да и цели, которые ставили перед собой фантасты, не имеют ничего общего с космическими путешествиями, борьба против тирании, насилия, обывательщины — все это, увы! — вполне земные порождения.
Моральному сравнению разные эпохи подвергаются и в повести Л.Лагина «Голубой человек». Хотя время, в которое попадает его герой, отделено от наших дней не веками, а всего лишь десятилетиями, все же оно, может быть, не менее далеко от нас, чем какое-нибудь средневековье. Наш современник, советский юноша оказывается в Москве конца XIX века в окружении извозчиков, урядников, лавочников, приказчиков, их превосходительств, дворянских собраний и тому подобных давно забытых у нас вещей и профессий. Все это дает повод для массы трагикомических приключений. Но каким ни диким кажется Юре Антошину все окружающее, ему-то, конечно, известно, что за силы бродят внутри русского общества, он ищет связей с рабочими кружками, с людьми, составившими ядро будущей партии, которой предстоит совершить революцию. Самый волнующий эпизод книги: Юра рассказывает умирающему революционеру Сергею Розанову, что случится дальше с Россией, какой станет Москва в шестидесятых годах XX века, и поет ему песню о матросе-партизане Железняке. Как прекрасную сказку, воспринимает его слова человек, которому осталось жить несколько часов. Но разве не за эту «сказку» он отдал свою жизнь? В сущности, Антошин по отношению к Розанову находится в положении писателя-фантаста, так уверенно рассказывающего о временах грядущих, как будто он в них сам побывал. Наша воля — верить или не верить, ведь все равно мы не сможем проверить лично, не сможем дожить до тех времен, которые описаны во многих романах о будущем человечества. Но если бы мы потеряли веру в то, что величайшие изменения в устройстве человеческой жизни и в самом человеке возможны и осуществимы, наша жизнь, наши усилия во многом потеряли бы свой смысл.
До сих пор речь шла о сочинениях серьезных, с мрачным, порою трагическим колоритом. Хотя и они ведут свою родословную от Марка Твена, пусть даже отталкиваясь от него, конечно, куда теснее с традициями «Короля Артура…» связаны веселые книжки.
Особенно близок к «Янки из Коннектикута…» Джон Пристли в повести «31 июня». Подчеркнуто близок. Он выбрал ту же самую эпоху и отнесся к ней, как и его великий предшественник, без излишней сентиментальности. Правда, Пристли слегка усложнил сюжет — в его повести герои не только попадают из настоящего в прошлое, но и современникам прославленного короля дана возможность посетить наш век — принцессе Мелисенте довелось даже выступать по телевидению. Подобно марктвеновскому герою английские — на этот раз — парни не очень-то смущаются, попав в столь непривычную обстановку. Глава рекламного агентства мистер Диммок был превращен в дракона, но это не отразилось роковым образом на его деловых способностях — бизнес превыше всего, и он продолжал диктовать безотлагательные корреспонденции своей секретарше Пегги.
Но — при всем сходстве — повесть Пристли вдохновлена иной идеей. Преследуя сатирические цели, английский прозаик не столько разделил, сколько сблизил две эпохи, что символизируется забавной сценой свадьбы современного художника-дизайнера и средневековой феодалочки, стол на этом торжестве одним концом находится в прошлом, а другим — в сегодняшнем дне. И если посуда, вина и официанты на разных концах стола резко отличаются друг от друга, то представления о моральных ценностях отличаются не чересчур. И темные рыцари VI века, и образованные бизнесмены XX быстро находят общий язык за столом акционерного общества «Марлаграм, Диммок, Мальгрим и Пейли» по развитию туризма в эпоху короля Артура. Авантюрист и пьянчуга бравый шкипер Планкет оказывается словно бы в родной стихии на рыцарских турнирах, а тамошние прекрасные дамы проявили живой интерес к нейлоновым чулкам и прочим завоеваниям цивилизации.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
