— Не могу уснуть, — в отчаяньи прошептала она, — закрой окно, Лоренс, умоляю тебя. Пусть луны не будет. Пожалуйста, сделай так, чтобы луны не было!
Моментально проснувшись, Лоренс соскочил на пол и, подойдя к окну, подвесил на крючки для штор свой халат.
— Так лучше, милая?
Джанин облегченно вздохнула:
— Лучше. Гораздо лучше. Спасибо, мой дорогой.
— Сейчас уснешь? Или принести что-нибудь?
— Нет-нет, спасибо. Ты — самый хороший. — Она тихо засмеялась. Темнота принесла ощущение покоя и безопасности. — Не стой там, иди ко мне. Дай снова тебя обнять, и мы вместе сладко заснем.
К концу недели все вещи были разложены, шторы и портьеры развешены, мебель стояла на своих местах. Ближайший сосед фермер — жил от них примерно в полутора милях, и Лоренс нанял одного из его сыновей подстригать газоны, а семнадцатилетняя дочь Триза ежедневно приходила убраться и навести порядок. Дважды в неделю они с Джанин отлучались в город за покупками, молоко и почта доставлялись исправно.
Потекла обычная, размеренная жизнь. Лоренс работал, а Джанин держала обещание, не мешала ему и не искала для этого никаких предлогов. Обед она приносила на подносе и оставляла у дверей.
Однажды, когда день уже клонился к вечеру, Лоренс спустился вниз. Дождь шел с самого утра, Джанин он почти не видел и, обнаружив ее в гостиной, сидящей со скрещенными ногами на восточном коврике на полу перед камином, немало удивился.
Будучи немыслимым сорванцом, он и сам любил так сидеть. Но в камине всегда потрескивал огонь, а мать читала вслух что-нибудь о Робин Гуде или рыцарях короля Артура. Сейчас же огня в очаге не было. Только холодные угли и зола.
Он подошел, но Джанин не слышала. Что-то на полу перед ней поглотило все ее внимание. В полутьме, при необычно тусклом освещении она более чем когда-либо напоминала женщину с гравюры Дюрера — красивая, но красивая не в общепринятом смысле этого слова, а из тех, кто приковывает к себе ваше внимание и кого невозможно забыть.
Но когда Лоренс понял, в чем дело, его удивление не прошло, а, наоборот, усилилось. На полу перед Джанин стояла старинная, красиво инкрустированная шахматная доска, памятная ему еще с младенчества, а по ее полированной поверхности она двигала перевернутый вверх донышком хрустальный стакан для вина.
Держа два пальца на донышке стакана, она не отрываясь следила за его плавными и как бы совершенно самостоятельными передвижениями по гладкой поверхности, передвижения напоминали различных размеров дуги, и казалось, что стакан увлекает за собой ее пальцы.
— Джанин, что ты делаешь?
Вздрогнув от испуга, она вскрикнула и, задев стакан сбоку, смахнула его на пол.
— Нет, нет! — закричала она.
С величайшей осторожностью Лоренс приблизился к ней вплотную.
— Я напугал тебя. Прости. Но я и подумать не мог, что ты тут чем-то занимаешься.
— О, это так, пустяки. — Она взяла себя в руки, но дышала все еще прерывисто. Подобрав стакан, Джанин поставила его снова на доску, и лишь тогда Лоренс заметил, что поверх шахматных клеток нанесены чернилами буквы алфавита.
С напускной небрежностью она спросила:
— А ты никогда не пробовал получать послания таким образом? Мы с мамой проделывали это часами, когда она была жива. Я была тогда совсем девчонкой.
— Послания? Но от кого? — в тон ей полюбопытствовал Лоренс, как будто не придавая этому никакого значения.
— От кого, ты спрашиваешь? Ну, оттуда… с того света. Джанин, похоже, изумилась тому, что требуется пояснение. Мама и я разговаривали с отцом таким способом, и он приводил с собой целую компанию престранных личностей. Мама говорила, что это на него похоже — он и при жизни-то частенько заявлялся домой в сопровождении кого попало.
— Но, Джанин, послушай… — начал было Лоренс.
— Знаю, знаю, — она внимательно смотрела за его реакцией, — ты и твой доктор скажете, что каждый человек по-своему предпочитает уходить от реальности, и мама не исключение.
Лоренсу вспомнилась трогательно-жалкая женщина со светскими манерами, воспитанная в классических традициях, но оставшаяся ни с чем, когда ее муж утонул во время навигации на Чарльз-ривер. Ей тогда пришлось открыть пансион для студентов, но она все-таки сумела дать дочери образование в лучших школах и привила Джанин свою собственную мечту. Мечту о том, как красота и ум приведут ее девочку к славе и успеху. Что за успех, чего Джанин добьется — мать не знала, но чаще всего она видела ее блистательной певицей, актрисой или художницей.
Мать скончалась незадолго до их женитьбы, измотанная жизнью, но безмятежно довольная наработанным рукоделием.
Джанин смотрела на мужа, улыбаясь, но в глазах у нее появился вызов, точнее, слабое его подобие.
— Попробуй сам, дорогой. В этом замечательном старом доме и у тебя получится. Ведь он был построен в 1690 году — ты только представь себе всех тех, что здесь жили и умерли с тех пор. Кое-кто из них и сейчас находится в доме. Не знаю почему, но это всегда так — кто-то уходит бесследно, а кто-то нет. Давай же, попробуй. Возможно, кто-нибудь с тобой и заговорит.
— Хорошо… — Лоренс выдавил из себя улыбку, опустился рядом с нею на коврик и взял жену за руку. Рука от него выскользнула, тогда он наклонился к шахматной доске и придвинул ее поближе.
— А теперь положи два пальца на стакан, вот так, — объясняла Джанин, — расслабься и жди. А когда стакан пойдет по доске, не сдерживай его и пусть рука твоя тоже с ним движется.
Исполнив, что было сказано, Лоренс приготовился немного подождать, а затем, переведя все в шутку, встать и предложить пораньше сесть за ужин, чтобы успеть посмотреть фильм. Но по мере того, как пальцы его лежали на холодном донышке, а ожидание затягивалось, ему показалось, что неестественное оцепенение, в котором он застал Джанин, войдя в гостиную, передалось от нее и ему.
Стакан начал двигаться. Лоренс отчетливо сознавал, что никакие мышечных усилий он не делал, но стакан тем не менее, описав плавную дугу, встал на букву «Н». Там он на мгновение замер, но тут же скользнул на «Е», а оттуда — сразу на «Т». «Н, Е, Т». И по второму кругу — сначала. «Н», затем «Е», и наконец «Т». После этого стакан, как бы сбрасывая с себя его руку, метнулся в сторону и упал за краем доски.
— Нет, нет, нет, — читала Джанин. — Мне кажется, милый, что он не желает с тобой разговаривать.
С трудом сохраняя спокойствие, Лоренс достал сигарету и закурил.
— Кто не желает разговаривать?
— Родерик Джемисон. Майор Родерик Джемисон. Он жил тут когда-то. Я как раз с ним разговаривала, когда ты вошел. Его убили во время Революции, в битве при Йорктауне, так он сказал. А похоронили здесь, на вашем кладбище. Хочу завтра пойти поискать его могилу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
