– Ему нужна помощь. Он может себе повредить.
– Ты уже был у него на днях, нельзя же вечно с ним нянчиться.
– Первое, что я сделаю с утра, это отправлю его в медицинское учреждение. Я этого не хотел. Он кажется таким разумным, здравомыслящим.
Они сыграли несколько партий. В половине одиннадцатого был подан кофе. Херб Томпсон пил медленно, поглядывая на телефон. «Где он, интересно, в погребе?» – думал он.
Херб Томпсон пошел к телефону, вызвал междугородную, попросил соединить.
– Извините, – отозвалась телефонистка. – Там повреждение на линии. Когда починят, мы вас соединим.
– Так телефонная линия в самом деле вышла из строя!
Томпсон кинул трубку. Он бегом пересек холл, открыл чулан, выхватил шляпу и пальто.
– Простите! – крикнул он. – Вы ведь не обидитесь? Мне, ей-богу, очень жаль, – сказал он изумленным гостям и жене, застывшей с кофейником в руках.
– Херб! – возмутилась она.
– Мне надо ехать, – бросил он. И стал натягивать пальто.
В дверь словно бы кто-то тихонько заскребся Хозяева и гости превратились в слух.
– Кто бы это мог быть? – спросила жена.
Шорох послышался снова, очень слабый.
Томпсон поспешил к двери, остановился и стал слушать.
Снаружи раздался едва различимый смех.
– Чтоб мне провалиться, – проговорил Томпсон. С удивленной улыбкой и вздохом облегчения он взялся за дверную ручку. – Этот смех я узнаю где угодно. Это Аллин. Он все-таки приехал, на машине. Спешит поделиться своими невероятными байками, не мог подождать до утра. – Томпсон хихикнул. – Наверное, привез с собой приятелей. Там вроде бы много голосов…
Он открыл дверь.
На веранде было пусто.
Томпсон не удивился, лишь состроил хитрую физиономию и рассмеялся.
– Аллин? Брось свои шуточки! Входи. – Он включил на веранде свет и огляделся. – Ты где, Аллин? Ну, входи давай.
Ему в лицо подул слабый ветерок.
Томпсон на мгновение задержался в дверях; внезапно его до костей пробрал холод. Потом он шагнул на веранду и боязливо огляделся.
Внезапно налетевший ветер захлопал полами его пальто, взъерошил волосы. Ему снова почудился смех. Вдруг ветер обогнул дом, задул со всех сторон, бушевал с минуту и улетел.
Ветер замирал, жалобно плакал в ветвях, улетая прочь; возвращаясь к морю, Целебесу, Берегу Слоновой Кости, к Суматре и мысу Горн, к Корнуоллу и Филиппинам. Слабея, слабея, слабея.
Томпсон стоял, похолодевший. Вернулся в дом, закрыл дверь и оперся на нее спиной; недвижный, с закрытыми глазами.
– Что стряслось?.. – спросила жена.
Ночь
Weird Tales
Июль 1946
Это правдивая история – с начала до конца. Мне было около восьми лет, дело происходило летней ночью, мой брат отправился куда-то на ту сторону оврага играть в бейсбол и не вернулся домой. И вот мы с матерью пришли к оврагу, остановились на краю, и мать крикнула брата. Ответа не было. Она звала и звала. У нее на глаза навернулись слезы. Тогда я впервые в жизни по-настоящему испугался, потому что в голове вертелась мысль: «А если он так и не ответит?» Что, если он спустился в овраг и не вышел? Я испугался до чертиков. А потом издалека донесся крик брата: он с приятелями был на той стороне. Брат бегом пересек овраг, и мы пошли домой. Поздно ночью вернулся с профсоюзного собрания отец. Я уже засыпал, но проснулся, дверь открылась, захлопнулась, отец вошел, неся с собой запах ночи, холодный и чистый, как ментол. Словно бы Бог явился под конец неудачного вечера. Ты ничего не говоришь, он тоже молчит, но такая радость, что ты дома, в постели, и брат, мать и отец тоже дома. История правдивая, правдивей не бывает.
Ты ребенок, живешь в маленьком городке. Точнее, тебе восемь лет, уже поздно, наступает ночь. Поздно для тебя, ведь ты привык ложиться в девять или в половине десятого, только иногда просишь маму и папу, чтобы позволили тебе задержаться и послушать Сэма и Генри на странном радио, что было популярным в тот, 1927 год. Но чаще всего в это время суток ты лежишь уютненько в постели.
На дворе лето, тепло. Ты живешь в маленьком домике на узкой улочке на окраине, где уличные фонари – редкость. Магазин открыт только один, в соседнем квартале, его владелица – миссис Сингер. В тот жаркий вечер мать гладила выстиранное в понедельник белье, а ты то клянчил мороженое, то всматривался в темноту.
Вы с матерью в доме одни, вас окружает душная темнота. Наконец, перед самым закрытием магазина миссис Сингер, мать сдается и говорит:
– Беги, купи пинту мороженого, но только пусть миссис Сингер получше его упакует.
Ты спрашиваешь, можно ли сверху положить шоколадного, потому что ванильное ты не любишь, и мать соглашается. Ты хватаешь деньги и босиком припускаешь по нагретому за день тротуару, над головой мелькает листва яблонь и дубов. Город затих в отдалении, только поют сверчки за густо-синими деревьями, заслонившими небосвод.
Шлепая босыми ногами по мостовой, ты перебегаешь улицу и видишь миссис Сингер: она неуклюже расхаживает по магазину, напевая еврейские мелодии.
– Пинту мороженого? – переспрашивает она. – Сверху – шоколадное? Ага!
Ты наблюдаешь, как она снимает ощупью металлическую крышку контейнера для мороженого, как орудует ложечкой, заполняет до краев пинтовую картонную емкость – «сверху шоколадным, ага!». Ты отдаешь деньги, берешь ледяную упаковку, радостно смеясь, проводишь ею по лбу и щекам и шлепаешь босыми ногами домой. За спиной, мигая, погасает витрина одинокого магазинчика, дорогу освещает только неяркий фонарь на углу, кажется, весь город отошел ко сну…
Открыв дверь, ты обнаруживаешь, что мама все еще гладит белье. Она глядит встревоженно, но пытается улыбаться.
– Когда папа возвращается с профсоюзного собрания? – спрашиваешь ты.
– В половине двенадцатого или в двенадцать, – отзывается мать. Относит мороженое в кухню, делит. Отдает тебе твое шоколадное, накладывает немного себе, а остальное прячет: – Для Скиппера и отца, когда вернутся.
Скиппер – твой брат. Старший брат. Ему двенадцать, он румяный здоровячок с орлиным носом, рыжеватыми волосами, плечами, слишком широкими для его возраста, и он ни минуты не сидит на месте. Ему разрешено ложиться позднее, чем тебе. Ненамного, но достаточно, чтобы он почувствовал свои преимущества как старшего. Тем вечером он отправился на другой конец города играть в пятнашки и скоро должен был вернуться. Когда они с ребятами затевали игру, беготня и вопли продолжались часами. Скоро он, потный, протопает через порог, колени его будут пахнуть свежей травой, а все остальное, как обычно, Скиппером, что и понятно.
Ты садишься есть мороженое. Ты в самом сердце летней ночи, тихой и безмятежной. Твоя мать, ты сам, ночь вокруг маленького домика на тесной улочке. Прежде чем заново погрузить ложку в мороженое, ты досуха ее облизываешь, мама убирает гладильную доску, укладывает в ящичек горячий утюг, усаживается в кресло у патефона, берется за мороженое и говорит:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
