– Ты не ответил. Мама знает?
Игорь нахмурился. Что-то удивило его в моем вопросе.
– Наверно, – сказал он. – Я ей не рассказывал.
Вот оно что. Кажется, я начал понимать.
– Папа не разрешал?
– Ну да.
– И ребятам в школе?
– Никому.
– И даже бабушке?
– Ну, бабушка, – покровительственно заявил Игорь. – Она сразу скажет подружкам. Она такая общительная.
Слово не из детского лексикона. Фраза Алика.
– Значит, папа не разрешил тебе никому – даже маме – говорить о том, о чем вы беседовали только вдвоем?
Я слишком сложно построил фразу, и Игорь задумался, шевеля губами. Проще надо, проще.
– Почему не разрешил? – сказал Игорь прежде, чем я успел задать вопрос по-новому. – Просто... Как это...
Он хотел вспомнить, что и как говорил ему по этому поводу папа, собственную фразу построить ему было трудно, а отцовскую он помнил, конечно, не могло быть иначе, но, может, Алик говорил с сыном по-русски, и сейчас Игорю было трудно перевести смысл?
– У каждого, – сказал Игорь, – свои эти... воображения... Да. Если про них спрашивают... Да. А если нет, то нельзя.
Он посмотрел на меня укоризненно и добавил:
– Ты же никому не рассказываешь, что делаешь в туалете? Да?
Замечательно. Хороший блок поставил Алик своему сыну. Не спрашивают – не рассказывай, потому что это стыдно. Неприлично. А ты взрослый мальчик. Ты сам купаешься, ты ведь не хочешь, чтобы тебя купали мама или бабушка, верно? Ты взрослый и должен знать, что есть вещи, о которых говорить стыдно.
– Да, – сказал я. – Мама тебя никогда об этом не спрашивала.
Это был не вопрос, а утверждение, и Игорь только головой покачал.
– И бабушка.
Игорь не ответил. Зачем? Глупый вопрос. Почему бабушка должна была спрашивать о вещах стыдных, неприличных?
Ира и Анна Наумовна были убеждены в том, что Игорек – совершенно обыкновенный ребенок, немного гиперактивный, но таковы многие израильские дети в его возрасте, все нормально, и не надо травмировать мальчишку подозрениями, для которых нет видимых оснований, а если бы что-то с Игорьком происходило странное, то первым на это обратил бы внимание Алик, кто, как не он, заметил бы малейшее отклонение, он ведь сам... Алик молчал, значит, все было в порядке.
Зачем он это делал? Хотел, чтобы Игорь воспринимал Многомирие так же естественно, как восход солнца или посещение туалета? Чтобы не обращал внимания? Но ведь всю жизнь так не прожить. Настанет день, когда...
Господи, подумал я. Настанет день? Может – настал?
– Но ведь и обманывать папа тебя не учил, верно? – спросил я.
– Папа. – Губы Игоря неожиданно задрожали, он вспомнил отца, наверняка подумал о том, что теперь никогда... никогда...
Я обнял мальчика, гладил его волосы, я не знал, как успокаивать детей, даже свою Светку я не мог успокоить, если она начинала реветь по какому-то своему девчачьему поводу, я вот так же гладил ее волосы, а она рыдала, уткнувшись мне в колени, и я ждал, когда дочка выплачется и расскажет, кто ее обидел, или у какой куклы порвалось платье.
– Все будет хорошо, – бормотал я, что было совсем уж глупо. Может, все и будет хорошо когда-нибудь, но я-то лучше, чем кто бы то ни было на земном шаре, представлял сейчас, с чем придется столкнуться в жизни Игорю, сыну Алика, жителю Многомирия – человеку бесконечных пространств, вынужденному жить среди плоских людей, знать не знающих о том, как на самом деле устроено мироздание.
– Все будет хорошо...
Игорь отстранился, он уже не плакал, но две слезинки остались на щеках, и я аккуратно вытер их пальцем.
Надо было продолжить разговор, я еще не задал самых важных вопросов. Мне, пожалуй, надо было подумать: одно дело, если Игорь скрывал свои способности от всех, другое – если Алик знал и сам учил сына, как нужно вести себя в тех или иных ситуациях. Интересно, какими словами он объяснял ребенку, что Многомирие – это гигантский, может, даже бесконечно большой куст, в котором одна ветвь вырастает из другой, и каждая – целый мир, бесконечная вселенная, и то, что существует в одном мире, одной ветви, одной вселенной, может не существовать в другой, даже если они отпочковались от общего ствола, общей причины?
– Вот это, – сказал Игорь, – тетрадка из моей другой школы.
Он протянул руку и взял со стола, на котором сам бы черт сломал свою гуттаперчевую ногу, помятую, в полиэтиленовой обложке, тонкую школьную тетрадку с надписью на иврите большими печатными буквами: «Игаль Гринберг, класс «далет 2». Открыв первую страницу, Игорь протянул мне тетрадь, и я увидел рисунок. Ребенок – это было очевидно – старался, но все равно получилось криво, одни детали оказались прорисованы очень основательно, видно было, что несколько раз стирали нарисованное резинкой, а потом рисовали опять, некоторые же места были только намечены, невнятный пунктир, будто собирались потом уточнить, но то ли не хватило времени, то ли желания, то ли скорее всего фантазии, потому что...
Потому что нарисованный автомобиль вряд ли существовал на самом деле – я, во всяком случае, никогда таких не видел: почти правильный шарик, из которого во все стороны торчали, как у ежика, десятки длинных иголок, на концах которых были прицеплены колесики, а в центре шарика Игорь нарисовал дверь, обычную, как у всякого всамделишного автомобиля, стекло наполовину опущено, и видно, что за рулем (тоже обычным, ничего особенного) сидит водитель – рисовать людей у Игоря не очень получалось, у парня был слишком длинный нос, волосы, будто змеи, и глаза – оба! – получились на одной стороне лица, как это изображали древние египтяне на своих совершенно, по их мнению, реалистичных фресках.
– Это, – я опять с трудом подбирал слова, – это ты видел в том мире... и по памяти нарисовал, да?
– Почему по памяти? Такая машина – она «даяцу» называется – у Юваля из нашего класса.
Он наморщил лоб, подумал и добавил:
– Из нашего другого класса. Там. Не здесь.
– Она что, умеет переворачиваться? – с недоумением спросил я. – Эти колеса... на крыше...
– Это не крыша, – покачал головой Игорь. – Это круглый такой пол. И крутится. Знаешь, как интересно кататься? Уф... Я так испугался первый раз, когда Юваль меня катал!
– Юваль тебя катал, – повторил я, и только после этого до меня дошло.
– То есть, – сказал я, – ты хочешь сказать... что ты не только видишь и слышишь то, что... ты еще там бываешь... физически то есть я хочу сказать...
Правильных слов у меня больше не было. Игорь наверняка не понял, о чем я хотел у него спросить. А сам я понимал?
– Папа сказал, чтобы я никому не рассказывал, – виновато произнес мальчик, отбирая у меня тетрадь и бросая в груду таких же; наверняка ни мама, ни бабушка не могли знать, к какому миру принадлежали те или иные тетради, лежавшие грудой на столе, откуда были учебники, а может, и игрушки тоже, вон тот клоун, валявшийся на полу в углу комнаты – что-то в нем было такое... странное... да нет, просто обычный маленький клоун за двадцать шекелей, с большим оранжевым носом, только с содранным уже колпаком и плешью на затылке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
