– Добрый вечер, сэр. Чего-то хотели?
Очень медленно, словно большое судно, заходящее в порт, крупное желтое лицо стало поворачиваться и наконец обратилось к ним над белоснежным плечом. Они были удивлены, увидев, что глаза его плотно закрыты, как у спящего.
– Благодарю вас, – произнесло лицо на безукоризненном английском. – Мне ничего не нужно. – Потом, приоткрыв наполовину веки, как будто специально, чтобы показать опаловую полоску белков, лицо повторило: – Мне ничего не нужно. – Потом он широко и как бы удивленно раскрыл глаза, снова произнес: – Мне ничего не нужно, – и ушел, шурша одеждой, в быстро темнеющий сад.
– Христианин скромнее, – пробормотал отец Браун. – Ему что-то нужно.
– Чем он тут занимался? – задумчиво произнес Фламбо, хмуря черные брови.
– Я хочу поговорить с вами, попозже, – сказал отец Браун.
Солнце все еще сияло, только свет его уже сделался по-вечернему багровым, а деревья и густые кусты в саду становились все чернее и чернее. Они обогнули край оранжереи и молча пошли вдоль ее другой стороны обратно. По дороге они словно пробудили что-то: из темного угла между кабинетом и основной частью здания, как потревоженная птица из травы, выскользнул облаченный в белое факир и торопливо пошел по направлению к двери. Однако, к их удивлению, оказалось, что на этот раз он был не один. Компания вынуждена была остановиться и на время позабыть об индусе, когда из густой тени угла им навстречу шагнула миссис Куинтон. Женщина с густыми золотистыми волосами и квадратным бледным лицом выглядела несколько мрачно, но заговорила вполне вежливо.
– Добрый вечер, доктор Харрис, – промолвила она.
– Добрый вечер, миссис Куинтон, – радостно приветствовал ее маленький доктор. Как раз иду давать вашему мужу снотворное.
– Да, – спокойно произнесла она. – Думаю, сейчас как раз время. – Улыбнувшись, она направилась к двери.
– Эта женщина слишком возбуждена, – заметил отец Браун. – Такие женщины двадцать лет смиренно исполняют свой долг, а потом совершают что-то ужасное.
Медик впервые посмотрел на него с интересом.
– Вам приходилось изучать медицину? – спросил он.
– Вам, врачам, нужно не только знать строение тела, но и понимать душу, – ответил священник. – Нам же полагается не только понимать душу, но и знать кое-что о теле.
– М-да, – произнес доктор. – Пойду-ка я, дам Куинтону лекарство.
Они повернули за угол, прошли вдоль фасада и уже были на крыльце, когда в третий раз столкнулись с индусом. Он шел прямо на дверь со стороны расположенного напротив нее кабинета так, словно только что из него вышел, но этого быть не могло, поскольку дверь в кабинет была заперта.
Отец Браун и Фламбо отметили про себя это странное несоответствие, а доктор Харрис был не из тех людей, которые тратят мысли на то, что невозможно. Он посторонился, пропустил вездесущего факира и вошел в прихожую. Там он натолкнулся на того, о ком уже совершенно позабыл. Скучающий Аткинсон с праздным видом прохаживался по коридору, что-то напевал себе под нос и постукивал по разным вещам своей узловатой тростью. Лицо доктора презрительно искривилось, потом приняло решительное выражение, и он шепнул спутникам:
– Мне придется закрыть за собой дверь, а не то эта крыса пролезет за мной, а через две минуты я выйду.
Ловким маневром обойдя невнимательного стража, он быстрым движением отпер дверь, прошмыгнул внутрь и заперся. Молодому человеку в котелке ничего не оставалось, кроме как в расстроенных чувствах опуститься на стоящий в коридоре стул и ждать дальше. Фламбо принялся рассматривать персидский светильник на стене, отец Браун в каком-то оцепенении устремил взгляд на дверь. Примерно через четыре минуты дверь кабинета снова открылась. На этот раз Аткинсон был начеку. Он бросился вперед, придержал приоткрытую дверь и крикнул:
– Куинтон, я хотел…
Из глубины кабинета донесся громкий и отчетливый голос Куинтона, но прозвучал он, как нечто среднее между зевком и усталым смехом.
– Я знаю, чего ты хочешь. Ну и оставь меня в покое. Я пишу песню о павлинах.
Прежде чем дверь закрылась, из проема вылетела монета в полсоверена. Аткинсон в рывке с удивительной ловкостью поймал ее.
– На этом все, – сказал доктор и, резко захлопнув дверь, вышел в сад.
– Бедный Леонард теперь немного успокоится, – сказал он отцу Брауну. – Часика два посидит сам взаперти, чтобы его никто не тревожил.
– Да, – ответил священник, – и голос у него был довольный. – Потом он обвел серьезным взглядом сад, увидел в сиреневых сумерках нескладную фигуру Аткинсона, который поигрывал монетой в кармане, и индуса, сидящего на траве с совершенно ровной спиной лицом к заходящему солнцу, и резко спросил: – А где миссис Куинтон?
– Поднялась к себе, – ответил доктор. – Вон ее тень на шторе видна.
Отец Браун взглянул наверх и с хмурым видом какое-то время смотрел на темный силуэт в окне освещенной газом комнаты.
– Да, это ее тень, – согласился он, отошел на пару ярдов и опустился на садовую скамейку.
Фламбо сел рядом с ним, но доктор был одним из тех людей, которые жизнь проводят на ногах, поэтому, закурив, он ушел в сумерки, и двое друзей остались одни.
– Отец мой, – сказал по-французски Фламбо, – что с вами?
Отец Браун оставался молчалив и недвижим еще с полминуты, а потом произнес:
– Церковь не одобряет суеверие, но в этом месте есть что-то такое… Я думаю, дело в индусе… По крайней мере, частично.
Он снова замолчал, глядя на силуэт индуса, все еще сидевшего в отдалении неподвижно, словно в молитве. С первого взгляда казалось, что он вовсе не шевелится, но отец Браун, наблюдая за ним, заметил, как странный человек ритмично покачивается коротким едва заметным движением, подобно тому как темные верхушки деревьев покачивались от легкого ветерка, который блуждал по садовым дорожкам и слегка шевелил опавшие листья.
Сад стремительно погружался во тьму, как перед бурей, но все, что в нем находилось, по-прежнему было прекрасно видно. Аткинсон с безразличным выражением стоял, лениво прислонившись плечом к дереву, жена Куинтона все еще маячила в окне, доктор шагал вдоль оранжереи, и его сигара напоминала блуждающий огонек, факир продолжал покачиваться, сидя на траве, но деревья у него над головой зашатались, зашумели, видимо, действительно приближалась буря.
– Когда индус заговорил с нами, – негромко продолжил Браун, – у меня было видение. Я видел не только его самого, но и весь его мир. Хотя он всего лишь повторил одну и ту же фразу три раза. Когда он первый раз сказал «мне ничего не нужно», это всего лишь означало, что он неприступен и недостижим, что Азия не откроется первому встречному. Потом он снова произнес «мне ничего не нужно», и я понял, что он самодостаточен, как космос, что ему не нужен Бог и он не признает никаких грехов. А когда он третий раз сказал «мне ничего не нужно», глаза его сверкали, и я понял, что говорит он это в прямом смысле, что у него нет желаний, что ему не нужен дом, что его ничто в этом мире не беспокоит. Этот полный отказ от всего, это полное разрушение всех и вся…
Упали две капли дождя, и Фламбо, почему-то вздрогнув, посмотрел на небо, как будто они ужалили его. И в ту же секунду доктор, который был у конца оранжереи, стремглав бросился бежать обратно, что-то крича на ходу.
Пробежав мимо них, он накинулся на Аткинсона, который направился было к крыльцу, и мертвой хваткой схватил его за шиворот.
– Мерзавец! – закричал он. – Ты что удумал? Что ты с ним сделал?
Священник вскочил и железным командирским голосом выкрикнул:
– Прекратить драку! Мы и так никому не дадим уйти. В чем дело, доктор?
– С Куинтоном что-то не то, – дрожащим голосом воскликнул Харрис, стремительно бледнея. – Я только что видел его через стекло, он лежит как-то не так. По крайней мере, не так, как я его оставил.
– Пройдем к нему, – коротко сказал отец Браун. – Мистера Аткинсона можете оставить в покое, он все время был у меня на виду, после того как мы слышали голос Куинтона.
– Я все равно пока останусь и постерегу его, – торопливо добавил Фламбо. – А вы идите в дом и проверьте.
Доктор со священником метнулись к двери в кабинет, отперли ее и ринулись внутрь. Из-за того что помещение освещалось лишь светом, который давал слабый огонь в камине, по дороге они чуть не налетели на большой стол из красного дерева посередине комнаты, за которым поэт обычно творил. На нем лежал лист бумаги, явно оставленный на самом видном месте, чтобы он бросился в глаза тому, кто войдет. Доктор схватил листок, взглянул на него, передал отцу Брауну и с криком «О Боже, вы только посмотрите!» устремился в комнату со стеклянными стенами, где жуткие тропические цветы, казалось, все еще хранили воспоминание об алом закате.
