И в этом смысле ожидания его оправдались.
Она сама открыла дверь, впустила его и протянула ему руку. Войдя в просторную квадратную прихожую, он снял плащ и шляпу, повесил их на вешалку и повернулся к Дид, не зная, куда идти.
— Там занимаются, — объяснила она, указывая на открытую дверь в столовую, откуда доносились громкие молодые голоса; в комнате, как успел заметить Харниш, сидело несколько студентов. — Придется пригласить вас в мою комнату.
Она повела его к другой двери, направо, и он, как вошел, так и застыл на месте, с волнением оглядывая комнату Дид и в то же время изо всех сил стараясь не глядеть. Он так растерялся, что не слышал, как она предложила ему сесть, и не видел ее приглашающего жеста. Здесь, значит, она живет. Непринужденность, с какой она открыла ему доступ в свою комнату, поразила его, хотя ничего другого он от нее и не ждал. Комната была разделена аркой; та половина, где он стоял, видимо, служила гостиной, а вторая половина — спальней. Однако, если не считать дубового туалетного столика, на котором аккуратно были разложены гребни и щетки и стояло множество красивых безделушек, ничто не указывало на то, что это спальня. Харниш решил, что, вероятно, широкий диван, застланный покрывалом цвета блеклой розы и заваленный подушками, и служит ей ложем, хотя диван меньше всего походил на то, что в цивилизованном мире называется кроватью.
Разумеется, в первые минуты крайнего смущения Харниш не разглядел во всех подробностях убранство комнаты. У него только создалось общее впечатление тепла, уюта, красоты. Ковра не было, по полу были разбросаны шкуры койота и волка. Особенно привлекла его внимание украшавшая пианино Сидящая Венера, которая отчетливо выступала на фоне висевшей на стене шкуры кугуара.
Но как ни изумляла Харниша непривычная обстановка комнаты, изумительнее всего ему казалась сама хозяйка. В наружности Дид его всегда пленяла женственность, так ясно ощущавшаяся в линиях ее фигуры, прическе, глазах, голосе, в ее смехе, звонком, словно птичье пение; но здесь, у себя дома, одетая во что-то легкое, мягко облегающее, она была воплощенная женственность. До сих пор он видел ее только в костюмах полумужского покроя и английских блузках, либо в бриджах из рубчатого вельвета, и этот новый для него и неожиданный облик ошеломил его. Она казалась несравненно мягче, податливее, нежней и кротче, чем та Дид, к которой он привык. Она была неотъемлемой частью красоты и покоя, царивших в ее комнате, и так же на месте здесь, как и в более строгой обстановке конторы.
— Садитесь, пожалуйста, — повторила она.
Но Харниш был как изголодавшийся зверь, которому долго отказывали в пище. В безудержном порыве, забыв и думать о долготерпении, отбросив всякую дипломатию, он пошел к цели самым прямым и коротким путем, не отдавая себе отчета, что лучшего пути он и выбрать не мог.
— Послушайте, — проговорил он срывающимся голосом, — режьте меня, но я не стану делать вам предложение в конторе. Вот почему я приехал. Дид Мэсон, я не могу, просто не могу без вас.
Черные глаза Харниша горели, смуглые щеки заливала краска. Он стремительно подошел к Дид и хотел схватить ее в объятия, она невольно вскрикнула от неожиданности и едва успела удержать его за руку.
В противоположность Харнишу она сильно побледнела, словно вся кровь отхлынула у нее от лица, и рука, которая все еще не выпускала его руки, заметно дрожала. Наконец пальцы ее разжались, и Харниш опустил руки. Она чувствовала, что нужно что-то сказать, что-то сделать, как-то сгладить неловкость, но ей решительно ничего не приходило в голову. Смех душил ее; но если в ее желании рассмеяться ему в лицо и было немного от истерики, то в гораздо большей степени это вызывалось комизмом положения. С каждой секундой нелепость разыгравшейся между ними сцены становилась для нее все ощутимей. Дид чувствовала себя так, словно на нее напал разбойник, и она, дрожа от страха, ждала, что он сейчас убьет ее, а потом оказалось, что это обыкновенный прохожий, спрашивающий, который час.
Харниш опомнился первым.
— Ну и дурак Же я, — сказал он. — Если позволите, я сяду. Не бойтесь, мисс Мэсон, я вовсе не такой страшный.
— Я и не боюсь, — с улыбкой ответила она, усаживаясь в кресло; на полу, у ее ног, стояла рабочая корзинка, через край которой свешивалось что-то воздушное, белое, из кружев и батиста. Она посмотрела на него и снова улыбнулась. — Хотя, признаюсь, вы несколько удивили меня.
— Смешно даже, — почти с сожалением вздохнул Харниш. — Вот я здесь, перед вами; силы во мне довольно, чтобы согнуть вас пополам и вязать из вас узлы. Не помню такого случая, когда бы я не настоял на своем, — с людьми ли, с животными, все равно с кем и с чем. И вот, не угодно ли, сижу на этом стуле, слабосильный и смирный, как ягненок. Скрутили вы меня, ничего не скажешь!
Дид тщетно ломала голову в поисках ответа на его рассуждения. Больше всего ее занимал вопрос: чем объяснить, что он так легко оборвал свое страстное признание в любви и пустился философствовать? Откуда у него такая уверенность? Он, видимо, нисколько не сомневается, что добьется ее, и поэтому может позволить себе не спешить и немного порассуждать о любви и о действии, которое она оказывает на влюбленных.
Она заметила, что он знакомым ей движением опустил руку в карман, где у него всегда лежал табак и папиросная бумага.
— Если хотите курить, пожалуйста, — сказала она.
Он резко отдернул руку, как будто накололся на что-то в кармане.
— Нет, я и не думал о куреве. Я думал о вас. Что же человеку делать, если он любит женщину, как не просить ее стать его женой? Именно это я и делаю. Я знаю, что не умею делать предложение по всей форме. Но я, кажется, выражаюсь достаточно ясно. Я очень сильно люблю вас, мисс Мэсон. Вы, можно сказать, у меня из головы не выходите. И я хочу знать только одно: вы-то как? Хотите за меня замуж? Вот и все.
— Лучше бы… лучше бы вы не спрашивали, — тихо сказала она.
— Пожалуй, вам следует кое-что узнать обо мне, раньше, чем вы дадите ответ, — продолжал он, не обращая внимания на то, что она, собственно говоря, уже ответила ему. — Что бы обо мне ни писали, я еще в жизни не ухаживал ни за одной женщиной. Все, что вы читали про меня в газетах и книжках, будто я известный сердцеед, — это сплошное вранье. Там ни одного слова правды нет. Каюсь, в карты я играл лихо и в спиртном себе не отказывал, но с женщинами не связывался. Одна женщина наложила на себя руки, но я не знал, что она без меня жить не может, не то я бы женился на ней — не из любви, а чтобы она не убивала себя. Она была лучше всех там, но я никогда не обнадеживал ее. Рассказываю я вам потому, что вы об этом читали, а я хочу, чтобы вы от меня узнали, как дело было.
