бояр одни угольки останутся.
— А поджечь будет кому? — искоса глянув на царя, спросил Сильвестр.
— Будет-будет.
— И ты передашь бразды правления этому самозванцу? Может всё-таки князю Старицкому?
— Нельзя Старицкому, Сильвестр. Он тоже Рюрикович и эти все тоже Рюриковичи. А Фёдор… Он не самозванец, отец. Родописец у него настоящий. Ты бы видел эту книгу! Головин не показывал его сынам, чтобы те не гордились и не кичились титул. Их род бы просто извели, ведь Комнины, как византийский род, по имеющимся документам, старше Рюриковичей на одно столетие. Да, они были старшими военачальниками при императорах, но императором первый Комнин стал в тысяча первом году от Рождества Христова, когда сыновья князя Владимира были удельными князьями. Да и до сих пор мы не далеко ушли от того состояния. Какой из меня император?
— А какой из него? — с явным любопытством спросил Сильвестр.
Царь пожал плечами.
— Поживём — увидим. Ты же понимаешь, что мне с ними не справиться, а так мы идею третьего Рима поднимем. С ним она будет лучше смотреться.
— С этим соглашусь. Значит, в патриархи метишь?
— Почему нет? Что мешает?
Сильвестр пожал плечами.
— В сущности — ничего. Если назначишь его не царём, а императором Византийской империи, возложишь на него царский венец и вручишь имперское державное яблоко. Вот ты и де факто патриарх. А Россия станет Византийской империей, а там, когда-нибудь, глядишь и Третьим Римом станет. По крайней мере Персам твоя идея с многожёнством понравится. И они, возможно, войдут в состав Восточной Римской империи. Если им помочь разобраться с османами.
— Поможем, — кивнул головой царь. — Обязательно поможем.
У царя во время свадебного пиршества стоял свой стол, за который он, чтобы не скучать, пригласил Сильвестра, оказав ему необычайную честь. Мало кто удостаивался такой почести, есть с царём с одного стола. И пить из одной чаши. Тщеславный Сильвестр оценил поступок Ивана Васильевича с благодарностью. Теперь многие годы и десятилетия будут говорить, что царь и Помазанник Божий Иван Васильевич оказал Сильвестру честь великую, усадив его за свой стол, ел с ним хлеб и пил вино, как Иисус Христос с апостолами.
— Эх, жаль Адашев не дожил. Он много сил положил на уговоры Персов. Сейчас бы понадобился.
— Ногаи, чтоб им пусто было…
— Ну да, ну да… — покивал головой Сильвестр.
Эпилог
Колокол бил тревожно. К Успенскому собору на звук набата спешили москвичи
— Опять пожар? — спрашивали люди друг друга.
— Да, не, вроде гарью не пахнет. Ветер оттуда, а дыма нет. Какой пожар без дыма. Сначала дым валит, а уж потом…
— Татары! Ей Богу татары идут!
— Какие, на хер татары? Тут бы со всех сторон в колокола били.
— Сказывают, царь от престола отрёкся из-за бояр, — сказал, пробегавший мимо говоривших малый в заячьем треухе на почти голое тело, просвечивающее из-под рваных обносков.
— Иди ты к бесу! Тебе оборванцу, откуда знать! Треплешь тут! — ругнулся дед и, оставив собеседника, понёсся в сторону, разносить молву об отказе царя от престола.
Таких тайных «глашатаев» Фёдор разослал по Москве сотни две. И уже через пятнадцать минут, когда колокол на Успенском соборе стих, Москва гудела и без колоколов.
— Люди добрые, — крикнул Данила с соборной паперти, ряженый, как важный боярин. — Царь-государь Московский и всея Руси Иван Васильевич, обращается к вам с просьбой отпустить его от управления Русью. Вот его грамота к вам, люди московские. Читать?
— Читай, — громыхнула толпа.
Данила зачитал.
В грамоте были 'писаны измены боярские и воеводские и всяких приказных людей, которые они измены делали и убытки государству его, до его государского возрасту, после отца его, блаженные памяти великого государя царя и великого князя Василия Ивановича всея Русии. И царь и великий князь гнев свой положил на своих богомольцев на архиепископов, и епископов, и на архимандритов, и на игуменов, и на бояре своих, и на дворецкого и конюшего и на окольничих, и на казначеев, и на дьяков, и на детей боярских, и на всех приказных людей, опалу свою положил в том: после отца его блаженные памяти великого государя Василия, при его государстве, в его государские несовершенные лета.
Бояре и все приказные люди его государства людям многие убытки делали и казны его государские тащили, а прибытков его казне государской никоторой ни прибавляли. Также бояре его и воеводы земли его государские себе розоимали и другам своим, племени его государские земли раздавали и держачи за собою бояре и воеводы поместья и вотчины великие, а жалования государские кормленые имеючи, и собрав себе великие богатства, и о государе и о его государстве и о все православном христианстве не хотя радети, и от недругов его от Крымского и от Литовского и от Немец не хотят крестьянство обороняти, наипаче же крестьянам насилие чинити, и сами от службы учали удалятися, и за православных крестиян кровопролите против безсермен и против Латын и Немец стояти не похотели.
И в чем он государь бояре своих и всех приказных людей, также и служилых князей и детей боярских похочет которых в их винах понаказати и посмотрити, и архиепископы и епископы и архимандриды и игумены, сложась с боярами и с дворянами, и с дьяками, и со всеми приказными людьми, почали по них же государю царю и великому князю покрывати. И царь, и государь великий князь, от великие жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое государство и поехал, где вселитися, идеже его государя бог наставит.
А людишек простых, и купцов, и гостей, просит верить, чтобы они «никоторого сумления не держали, гневу на них и опалы никоторые нет».
На соборную площадь упал тишина, а потом раздался истеричный крик:
— Жечь! Шуйских жечь!
— Мстиславских жечь!
— Бельских!
Толпа выкрикивала имена всех перечисленных в грамоте Бояр и князей. После оглашения фамилии, тут же проявлялся лидер, бравший на себя организацию погрома и уводивший большую или малую толпу за собой. Площадь довольно быстро опустела, оставив нескольких самых хитрых или действительно ничего не понявших обывателей.
В Благовещенском соборе, месте, где молились правители Москвы тоже слушали послание царя Ивана Грозного к боярам, и другим слоям высшего общества государства Российского. Оно почти не отличалось от того, которое прочитал народу Данька. За малым исключением. В
