отказалась бы от телевидения. После того, как я переехала сюда, мои родители переехали в городок поменьше под названием Клифтон-Фордж. Мой отец руководит газетой и умолял меня вернуться домой и взять ее в свои руки, чтобы он мог уйти на пенсию. Телевидение меня изматывает, а бумажный бизнес заманчив. Я устала от продюсеров, которые говорят мне, что надеть, как подстричь волосы и что мне нужно сесть на диету.
Я рассмеялась.
— В колледже я минут пять думала о том, чтобы пойти по телевизионному пути. В нем есть очарование, но я следила за женщиной на 4-м канале и ненавидела эти часы.
— Можете не рассказывать мне об этом. Мне потребовалось десять лет, чтобы уйти с утреннего телевидения. Наконец-то я могу ложиться позже семи часов вечера и спать после трех часов утра.
Я снова рассмеялась и сделала глоток вина. Это было мило. Она была милой. Агенты ФБР, которые охраняли меня, были великолепны, но все они были мужчинами. Было приятно провести немного времени с девушкой.
— Так как же вы оказались в Монтане? — спросила Брайс.
Мое хорошее настроение немного испортилось, и я опустила глаза на свой стакан.
— Это долгая история.
Несмотря на то, что прошло всего семь месяцев с тех пор, как я уехала, мне казалось, что прошли годы. Зима прошла, и весна переходила в лето. Год назад я была одна на аванпосте. Теперь я вернулась к своей шикарной жизни в шумном городе, с другими людьми, и никогда еще не была так одинока.
— Я бы с удовольствием послушала эту историю, если у вас есть время, — сказала Брайс.
Ее красивые карие глаза были такими добрыми и приглашающими, что я поймала себя на том, что рассказываю всю историю моего пребывания в Монтане.
И это стало катарсисом. Это был первый раз, когда я поделилась всем своим опытом и рассказала обо всем, что произошло с Бо. Даже Фелисити не знала всей истории. Я делилась с ней кое-чем во время наших обычных телефонных разговоров, но мы обе были так взволнованы предстоящим появлением ее ребенка, что в наших разговорах, как правило, преобладали обсуждения декора детской и разглагольствования о гендерно нейтральном зеленом.
Брайс внимательно слушала, и разговор с ней был именно тем, что мне было нужно. Держать все внутри и постоянно сохранять стоическое выражение лица было частью того, почему я так устала. Один час разговора с ней придал мне больше энергии, чем полноценный ночной сон.
— Вы разговаривали с Бо с тех пор, как вернулись? — спросила она.
Я покачала головой.
— Нет, у меня даже нет номера его телефона. Я могла бы узнать его у Фелисити, но никто из нас никогда не упоминает о нем. Она знает, что это грустная тема, и я не могу заставить себя спросить, как у него дела. — Я хотела, чтобы он был счастлив, но была в ужасе, если он нашел кого-то нового. А пока я цеплялся за невежество, продолжая пытаться собрать воедино осколки своего сердца.
Брайс покачала головой и прикусила нижнюю губу.
— Мне так жаль, что у вас двоих ничего не получилось.
И тебе и мне, нам обеим. Я протянула руку и похлопала ее по руке, благодарная за сочувствие.
— Теперь все кончено, и, вероятно, к лучшему. — Я повторяла эту мантру каждый день с тех пор, как покинула Прескотт. Время исцелит мое сердце или, по крайней мере, притупит боль.
Я надеюсь.
Подошел официант, и мы с Брайс заказали еще по бокалу вина, что послужило хорошим поводом для перехода к другой теме.
— Вы много писали с тех пор, как вернулись?
— Нет, — вздохнула я. — Я доработала три книги, которые написала на аванпосте, и они и были изданы, но я не написала ничего нового. — Из-за безумия возвращения и полного отсутствия мотивации я почти забросила роман, который начала на последней неделе на аванпосте. Мой компьютер не открывался целый месяц, потому что я просто не могла заставить себя писать.
— Я боюсь своего ноутбука, — призналась я. — Я чувствую, что, когда мои пальцы ударят по клавиатуре, это вызовет новые раны.
— Может быть, вам просто нужно время. Вы вернетесь в газету?
Брайс задавала мне тот же вопрос во время нашего интервью ранее, но я уклонилась от него, дав расплывчатый ответ.
Я чувствовала себя виноватой за то, что уволилась с работы, за которую получила престижную награду. Я чувствовала себя виноватой, бросая работу, о которой многие мечтали. Я чувствовала себя виноватой за то, что уволилась с работы, которая когда-то была целью моей жизни. Но мое сердце больше не принадлежало журналистике, и я не могла остаться только для того, чтобы утолить чувство вины.
Итак, на этот раз я ответила на вопрос Брайс правдой.
— Нет. Эта глава моей жизни закончена. Начиная с сегодняшнего утра, я больше не Сабрина МакКензи, репортер-расследователь «Сиэтл Таймс».
Мой босс умолял меня вернуться на работу, предлагая повышение по службе и прибавку к зарплате, но сегодня утром я отправила ему по электронной почте официальное заявление об уходе. Он нанял кого-то на замену мне несколько месяцев назад, но, когда я вернулась в Сиэтл, он был настолько вне себя от радости, что потянул за все возможные ниточки, чтобы отправить меня в оплачиваемый творческий отпуск.
Я была чрезвычайно благодарна ему за преданность, но я не была тем репортером, который был нужен ему в штате. Больше нет.
— Я понимаю, почему вам нужны перемены, — сказала Брайс.
— Возможно, вы единственная. Ну, вы и мои родители. Они в восторге от моего решения сменить карьеру. — Когда я позвонила им этим утром, чтобы сообщить новости, мой папа обрадовался, а мама заплакала. Они были в восторге от того, что я увольняюсь с работы, которая подвергала мою жизнь опасности.
Шесть месяцев, которые я провела в бегах, ужасно сказались на моих родителях. У моего отца появилась еще одна язва, а у мамы на их новом ковре протерлась дорожка от хождения взад-вперед. После того, как я вернулась в город и сделала так, чтобы вернуть свою жизнь, я провела три недели во Флориде, а затем снова вернулась на каникулы. Это было лучшее время, которое я провела со своей семьей за последние десятилетия, и мы снова стали близки.
Оба моих брата писали мне ежедневно, и я разговаривала со своими родителями по крайней мере четыре раза в неделю. Они планировали посетить Сиэтл этим летом, и я уже забронировала отпуск, чтобы вернуться домой осенью.
Наша новообразованная связь была единственной
