— Так я ж… — неожиданно хриплым баском ответил пан Узьмунчик. — Я ж пока вот… в гости зашел.
— И вышел бы. Ты, Валет, аккуратней был бы… господа офицеры — это тебе не купцы. Напорешься. Так мало, что сам помрешь дурною смертью, так еще и статистику управлению попортишь. И мне потом возись с твоим убийством, гадай, кого ж ты так прокатил‑то…
Пан Узьмунчик поднялся, оставив на столе банк, где уже лежал десяток злотней, не считая прочей мелочи.
— Я… пожалуй… пойду.
— Иди — иди, — благосклонно разрешил Себастьян. — И свечку поставь за свое чудесное спасение.
— Чудесное? — пан Узьмунчик отряхнулся совершенно по — собачьи, и из фигуры его вдруг исчезла и прежняя нескладность, и суетливость, и неуловимый провинциальный флер.
— Так разве ж я не чудо?
Братец когти убрал, но Велеслав мрачно отметил, что дыры на ткани останутся, и вовсе рукав ныне выглядит подранным, а значится, чинить придется.
Деньги просить.
У дорогой жены, которую он, Велеслав, честно говоря, побаивается. И оттого тянет сделать что‑либо этакое, чего людям высокого звания делать никак неможно.
К примеру ударить.
Но сразу от мыслей этаких делалось неудобственно, да и страшновато: а ну как она, колдовка, пусть бы и утверждали иное, но Велеславу лучше знать, догадается? Прочтет? И сама уже ударом на удар ответит… и донес бы, как есть донес, куда следует, но…
Нельзя.
Не время.
Она‑то думает, что умна, да только все бабы — дуры, это каждому ведомо. Пускай спровадит Лихослава, небось, колдовка с волкодлаком завсегда договорятся, пускай управится с купчихою этой, которая на Велеслава смела глядеть свысока да попрекать деньгами, не прямо, нет, но взглядом одним.
— Осторожней, братец. Гляди, с кем играть садишься, — Себастьян подранный рукав погладил, — Этак не то, что без порток останешься, но и без совести… хотя о чем это я? Избытком совести ты у нас никогда не страдал…
Велеслав оторвал взгляд от банка, который ушлый крупье сгребал, дескать, раз прервана игра этаким бесчестным способом, то и банк оный принадлежит клабу, а никак иначе.
— Чего?
— Того, Велеславушка. Валет это. Известный катала. Ищет таких вот, как ты, глупых и фанфаронистых, готовых провинциального сиротинушку раздеть — разуть…
Себастьян погрозил пальцем.
И вновь коготь выпустил, черный, острый. И коготь этот вдруг уперся в Велеславов нос, напоминая о давнем неприятном происшествии, когда оный нос обрел некую кривизну. Велеслав выдавал ее за тяжкое последствие боевых ран… бабам нравилась.
Дуры. Точно дуры.
Жаль, что братец не таков… чего явился?
А понятно, чего.
— Ничего не знаю, — поспешил откреститься Велеслав, оглядываясь.
— Плохо, братец. Я бы даже сказал, неосмотрительно.
А ведь случись беда, не помогут. И крупье отвернется: не впервой ему сие делать, не мешаясь меж благородными господами, буде им приспичило выяснить, чья шпага длинней. И дружки — приятели, собутыльники дорогие, в стороночке останутся. Скажут, мол, семейное дело… частное.
— Идем, — Себастьян хвостом смахнул перчатки. — Побеседуем… приватно.
Вот уж чего Велеславу совершенно не хотелось, так это приватной беседы с дорогим братцем. Но ведь не отстанет же ж… прицепился, что репейник к заднице.
— В нашем клабе есть удобные кабинеты, — поспешил заверить распорядитель, объявившийся словно из‑под земли. И поклонился этак, угодничая.
В клабе распорядителя недолюбливали, почитая человечком ничтожным, суетливым безмерно да напрочь лишенным всяческого понимания об истинной сути веселья. Однако при всем том умудрялся он не допускать сурьезного ущербу, какой порой случался при предыдущем распорядителе.
Нонешний обладал воистину удивительным чутьем на неприятности, умудряясь всякий раз появляться именно там, где назревал очередной скандал. И время‑то подгадывал хитро, так, что и имущество спасал, и сам бит не был, хотя многие при виде сухопарой этой фигуры, согнутой в вечном поклоне, испытывали почти непреодолимое желание отвесить распорядителю вескую затрещину.
— Кабинеты — это чудесно, — во все клыки улыбнулся Себастьян. — Кабинет нам подойдет, правда, Велечка?
Велеслав поморщился: этак, снисходительно, его именовала лишь старая нянька, на которую никакой управы не было…
Распорядитель вел, скользкий, точно угорь, и такой же лоснящийся, будто воском натертый от самой макушки до пяточек.
На них глядели.
Шептались.
И верно, пойдут слухи… нет, в клабе знали, что братец Велеславов в полициях служит, да только знание сие было абстрактным. Ныне же он, ненаследный князь и старший актор, самолично заявился смущать покой честных офицеров.
Каждый, небось, припомнил, какие за ним грешки числятся… кто‑то подворовывал втихую, кто‑то бутозерствовал по пьяни, были пьяные драки и разговоры, казалось, в кругу своих, надежных людей. Ан нет… Велеслав спиной ощущал настороженные взгляды сослуживцев.
Расскажет братцу про тот анекдотец о короле?
Аль сплетню, что будто бы Ее Величество… обсуждение принцессиных ножек, буде там было что обсуждать… а то случались и вовсе крамольные беседы, за которые не то, что выговора — обвинение получить можно…
— Зачем ты сюда заявился? — зашипел Велеслав, когда прикрылась беззвучна дверь.
Кабинеты при клабе имелись.
Самые, что ни на есть, приватные. И Себастьян, оглядываясь с любопытством, кажется, начинал понимать, о какой приватности речь шла.
Стены комнатушки, не сказать, чтобы большой, были оклеены красными обоями. Из мебели тут имелась круглая кровать, выставленная в центре комнаты, да столик, на котором таял в серебряном ведерке лед, охлаждая бутыль с шампанским.
Стояло блюдо с оранжерейными персиками да клубникой.
И кальян.
Имелись тут иные малые радости, но вспоминать о них было не время.
— Соскучился, — Себастьян, вывернув шею, разглядывал зеркальный потолок. — Экие вы тут затейники, однако…
В потолке отражалась и кровать, и столик, и картины, препошлейшего, надо сказать, содержания. Прежде‑то Велеслав не особо на них внимание обращал, висят и висят, а вот сейчас вдруг просто‑таки воспылал интересом к искусству.
— Начинаю думать, что некая часть жизни проходит мимо меня, — Себастьян попрыгал на кровати. — Может, и мне в клаб вступить?
— Рекомендации нужны.
— Неужто не замолвишь словечко за родного‑то братца?
Он похлопал по атласному покрывалу, ярко — красному, отороченному черным кружевом. Местным девицам, которые, в отличие от паскуднейшего братца характером обладали легким, веселым, оное сочетание было весьма по вкусу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
