Пальцы, унизанные перстнями, чуть согнулись, словно он хотел помахать кому-то в знак приветствия. Затем месье де Рибейрак стремительным движением опустил руку, по-прежнему ладонью к себе, тыльной стороной ударив Клааса по щеке и до крови рассекая перстнями кожу от глаза до подбородка. Затем он отдернул кисть и опустил ее.
Внизу, прямо под кольцами, на полу появилась кровь.
Марианна де Шаретти, мгновенно вскочив на ноги, схватила колокольчик, чтобы позвонить.
Клаас положил руку ей на плечо.
Толстяк, по-прежнему улыбаясь, проговорил, точно ничего не произошло:
— Если уж мы взялись обмениваться оскорблениями, то вот мой ответ. Я сделал тебе предложение. Указать мне так грубо было ошибкой. В ближайшие недели ты, несомненно, заметишь и другие проявления моего интереса к твоим делам и делам твоей хозяйки. Также ты, несомненно, заметишь, когда я наконец завершу воспитание сына по своему вкусу.
— Если он это переживет, — отозвался Клаас.
Он отпустил руку демуазель. Кровь, стекая со скулы, запачкала рубаху, и он рассеянным жестом тронул пятно пальцами, словно пытаясь стереть его.
Толстяк посмотрел на него, затем перевел взгляд на вдову и вздохнул:
— Кто знает, что уготовила ему судьба… Или тебе самому. Ты запомнишь сегодняшний день. Особенно, разумеется, когда будешь смотреть в зеркало. Согласись, деревенский чурбан, это — не лицо Николаса.
Марианна де Шаретти стояла, по-прежнему держа колокольчик в руке.
Джордан де Рибейрак улыбнулся и мягко промолвил:
— Демуазель, вы вели себя разумно. Да благословит Господь ваш день.
Дверь за ним закрылась. Послышались гулкие удаляющиеся шаги. Не спрашивая позволения, Клаас внезапно опустился на стул и склонил голову. На руки его, сцепленные между коленей, капала кровь.
Он почти никогда не утрачивал над собой контроль, и его тело и мозг работали сообща, и все трудные мгновения, если таковые случались, он переживал в одиночестве. Но только не сейчас Кожа ныла и зудела, а в голове словно завелось растревоженное осиное гнездо. Внезапно он осознал, что Марианна де Шаретти стоит рядом, резким голосом повторяя:
— Это было нападение. Зачем ты не остановил? Я позову магистратов.
Заметив, что он не обращает внимания, она наконец замолчала, но так никуда и не ушла. Что-то коснулось его порванной щеки. Предупреждающим жестом он вскинул руку и обнаружил прижатую к лицу ткань. Когда он перехватил платок пальцами, она легонько взяла его за плечо, а другую руку положила на затылок, легонько поглаживая.
Ее ладонь была теплой и крепкой, и она держала его так, как раньше — своих детей. Стоило ему шевельнуться, и она убрала руки. На лице застыла испуганная улыбка.
— Дорогой мой, какое ужасное возвращение домой, — под высоким чепцом лоб ее наморщился, словно потревоженная водная гладь.
Мой дорогой. Он попытался подумать об этом, но не было сил. Платок весь промок, но он по-прежнему держал его у щеки. Другая рука мяла колено, не находя себе места. Наконец он вновь обрел дар речи.
— Но зачем он сделал это?
Перед ним стоял еще один стул. Демуазель Шаретти уселась, глядя на Клааса.
— Потому что он скверный человек, — сказала она. — Мы не могли тебя предупредить. Он угрожал, что иначе сделает с тобой что-то плохое. — Она немного помолчала. — Если бы мы могли известить тебя…
— Думаю, я догадался. Он хотел подождать в засаде. Надеялся что-то узнать. — Мозг его, сперва ленивый и неповоротливый, вновь начал работать. — Угрозы — это ничто. Мне только жаль, что вам пришлось выслушивать их, и оскорбления. Мне очень жаль. И вы защищали меня.
Еще прежде, чем он договорил, она сообразила, что ответила не на тот вопрос.
— Это было испытание. Он ждал, что ты откажешься. Клаас, — она вновь поднялась с кресла, но, прежде чем покинуть комнату, отыскала и поднесла ему чистую салфетку. — Сейчас я принесу тебе воды.
Кровь была повсюду на его одежде. Прижимая свежую тряпицу к лицу, старой он стал промокать пятна.
— Если это было испытание, то нет сомнения, какой вынесен приговор.
Даже легчайшее прикосновение к ране начинало саднить. К такому ощущению он не привык. Получить шрам на всю жизнь от перстня… Тем более, мужского. Никто в это не поверит. Юлиус уж точно, разве что только Тоби.
Наконец он почувствовал, что в состоянии справиться с происшедшим, и повернулся к демуазель.
— О, нет, никаких магистратов. Этим здесь не поможешь. Да и говорить, собственно, не о чем. Он вломился в дом, вы не смогли его остановить. Глупо было бы раздувать из-за этого шум. Я только сожалею, что вам пришлось все это вытерпеть.
— Но как же твое лицо? — возразила Марианна де Шаретти.
— Разве я могу что-то предпринять? А уж вам тем более не стоит вмешиваться. Я не позволю. Он не вернется. У него распря с собственным сыном, и он пытается втянуть в нее и нас. Но теперь наша позиция ему известна. — Он помолчал, попытался улыбнуться, но тут же осекся. — Забудьте об этом. Я так и сделаю. Он просто неприятный человек, у которого неприятный сын, и слишком много власти. Я знаю, из-за чего все пошло наперекосяк Должно быть, вы не предложили ему выпить.
Но она не хотела, чтобы ее торопили:
— А угрозы? Мне не показалось, что он бросал слова на ветер. Что ты сделал?
— Судите сами. Дайте мне только привести себя в порядок. Я вернусь и все вам расскажу.
— Все? — переспросила Марианна де Шаретти. Поднявшись, она подошла к посудному шкафу и вернулась, держа в руке небольшой кувшин. — Сперва выпей немного. Чем вас угощали у Феликса в таверне? Пивом?
— Заказал себе пива, — подтвердил он. — Вот только хозяйка вызвала меня к себе как раз в тот миг, когда я уже подносил кружку к губам.
Он хотел было сказать: «Ваш сын очень неудачно выбрал время», но затем передумал.
— Это самое крепкое вино, что у меня есть. Не говори Хеннинку, что я начала его пить. Это была тяжелая зима. — Она немного помолчала. — Для всех, наверное. А Феликс справляется очень неплохо.
Он одним глотком осушил полный до краев бокал и позволил ей налить еще вина. Бокал он забрал с собой в общую спальню, которая сейчас оказалась пуста, и там некоторое время молча стоял перед зеркалом, прежде чем отправился за водой. Демуазель предложила помочь, но он привык справляться с таким и сам… более или менее.
Он управился быстро. Промыл глубокую царапину, переодел рубаху, отчистил пятна крови с дублета и шоссов, прижимая свежие тряпки к лицу, по мере того как кровь прекращалась и начинала идти вновь. Затем он смазал рану и прижег квасцами. Совершенно разумные действия. Но также и небольшой личный вызов.
