— Мне надо кое-что сказать тебе, — промолвила она и увела его в дом.
Там Эвиан усадила Дункана на стул и сама села напротив. Она делала так, только когда им предстоял жизненно важный разговор. Но сейчас она не просто смотрела на сына, а еще и взяла его лицо в свои прохладные и нежные ладони.
— Я хочу поговорить с тобой о поездке в Гранд-Джанкшен.
Мальчик встрепенулся.
— Когда мы едем?
— Никогда.
У Дункана был разочарованный вид.
— Вот как? А я думал…
— Разве ты не хотел остаться в «Райской стране», рядом с Эриком?
— Хотел, но ведь ты говорила, что мы будем жить в городе, в большом доме вместе с мистером Платтом.
— Все изменилось.
— Почему?
— Помнишь, ты спрашивал, встретим ли мы когда-нибудь твоего отца?
Мальчик затаил дыхание.
— Да.
— Это произошло.
В комнате стало так тихо, как, наверное, бывает на самой окраине мира. Прошло не меньше минуты, прежде чем Дункан осторожно спросил:
— Как это? Где он?
— Сейчас этот человек находится на ранчо «Синяя гора».
Лицо Дункана сделалось похожим на разбитое зеркало.
— Нет! Не может быть!
— Почему?
— Разве он хороший человек?!
— Он твой отец. Надеюсь, он сделает все, чтобы быть хорошим; во всяком случае — для меня и тебя. Мы переедем на ранчо «Синяя гора» и…
— Там не так хорошо, как в «Райской стране»! — упрямо произнес Дункан и сжал кулаки.
— С «Райской страной» у меня связаны не слишком приятные воспоминания, а в другом месте мы сможем все начать заново. «Синяя гора» — тоже хорошее ранчо. Мы починим дом, сделаем кое-какие пристройки. Нам хватит места. И ты сможешь в любое время приезжать в «Райскую страну».
— Я не знаю, о чем с ним говорить, — пробурчал Дункан.
— С кем?
— С этим… человеком.
— Думаю, со временем вы найдете общий язык, — спокойно произнесла Эвиан.
Дункан тихонько вздохнул. Он очень любил и уважал свою мать и лучше чем кто-либо знал, что ей свойственно то, чего не было ни в ком из окружавших его людей: непоколебимость.
— Я должен встретиться с ним? — обреченно произнес он.
— Ты ничего не должен. Какое-то время ты можешь пожить здесь.
Глаза Дункана были мрачными, а губы подергивались. Он понимал, что принадлежит Эвиан, но надеялся, что она так же принадлежит ему. Мальчик думал о незнакомце, которого мать ни с того ни с сего назвала его отцом, вспоминал, как тот вошел в вагон, напугав всех (кажется, даже дядю Арни!), спутал их планы, а теперь посягнул на самого близкого ему человека.
— Значит, ты решила жить с ним? — в его голосе явственно звучали ревность и боль.
— Да. Тебе это не нравится?
Дункан решительно кивнул. Обычно Эвиан не задавала таких вопросов, но раз уж спросила — ей же хуже! Женщина вздрогнула. На долю секунды мальчик сделался поразительно похожим на своего настоящего отца.
— Но ты не возражал против мистера Платта? — спокойно произнесла она, стараясь взять себя в руки.
— Потому что он был похож на дядю Арни. А этот — нет!
— На самом деле все люди разные.
Мальчик был огорчен, а Эвиан не могла скрыть, что рассчитывала на другую реакцию. Дункану был нужен не просто отец, а отец, которым можно гордиться. Таким, каким в его представлении был Арни, а то и лучше.
Эвиан отыскала Надин на заднем дворе, где Арни приладил качели: держась за одну из веревок, женщина раскачивала доску, на которой сидела Кортни. То была редкая минута досуга: обычно, завершая одну работу, Надин уже думала о другой.
— Нам надо поговорить, — сказала Эвиан.
Надин остановила качели, сняла с них Кортни и велела девочке идти в дом.
— Я скоро приду, и мы закончим шить твою новую куклу.
Эвиан и Надин стояли против друг друга. Доска покачивалась с еле слышным скрипом, и в этом звуке было что-то зловещее.
— Я сказала Дункану, что Кларенс Хейвуд — его отец, — без всякой подготовки заявила Эвиан. — К сожалению, он не слишком обрадовался.
Услышав такое, Надин вдруг вспомнила их самый первый разговор. Тогда она сразу обратила внимание на изящество Эвиан, ее точеную фигуру, тонкие запястья. И вместе с тем в ней таилось что-то тяжелое и мрачное.
Неожиданно лицо Надин исказилось, и она топнула ногой.
— Потому что это неправда! Как ты могла?!
— Что тебя возмущает?
— Ты спрашиваешь, что?! Я согласилась с тем, чтобы Дункан не знал, кто был его настоящим отцом даже после того, как тот умер! Но я не могу смириться с тем, что ты навязываешь мальчику Кларенса Хейвуда. Да, я вынуждена терпеть его присутствие ради Арни, к тому же он обещал, что Кларенс не появится в «Райской стране», но ты! Ты твердила, что у Джозефа Иверса было дурное прошлое, так почему ты отвергла благородного и достойного человека и выбрала бандита! Я помню выражение его лица, когда он шел по вагону, а потом приставил револьвер к телу Арни! Дункан тоже никогда этого не забудет!
Эвиан молчала, и тогда Надин добавила:
— Ты полагаешь, Кларенс Хейвуд готов принять твоего сына?!
— Он пока ничего не знает.
Женщина остолбенела.
— Мне чудится, — прошептала она, — будто мы вернулись в далекое прошлое, когда между нами не было ни понимания, ни симпатии.
— Ты хочешь, чтобы я ушла?
— Я не могу тебя прогнать; половина ранчо принадлежит тебе.
— Со временем я уйду, — невозмутимо произнесла Эвиан. — А Дункан пусть пока остается тут.
Повернувшись, она пошла со двора. А у Надин возникло чувство, что будь у нее в руках оружие, она бы выстрелила Эвиан в спину.
Дункан бежал, путаясь в высокой траве и размазывая по лицу слезы. Однако когда мальчик подбежал к ограде, на которой по-прежнему сидел его друг, он усилием воли загнал слезы глубоко внутрь.
— Ты долго! — издалека закричал Эрик, но в его голосе слышалась радость.
Однако Дункан больше не хотел играть в моряков и вообще ни во что. Подпрыгнув и усевшись рядом с приятелем, он мрачно посмотрел на него.
— Что бы ты сделал, если б твой отец поступил плохо?
У Эрика были ясные голубые глаза, светлые вихры и простодушное лицо. Когда он с гордостью восклицал: «Мой папа самый лучший!», Дункан знал, что это правда. Он поневоле завидовал другу: ему тоже хотелось иметь такого отца.
— Он не может совершить ничего дурного, — убежденно произнес Эрик.
— А если бы? — с нажимом проговорил Дункан.
— Что, например?
— Убил человека. Застрелил из ружья.
— Он никогда бы этого не сделал, — повторил Эрик.
Дункан наморщил лоб, и на его лице появилась недетская усмешка.
— Ты уверен?
