не ползали…
– А я сказал, не будем открывать огонь по похоронщикам, ясно? Ухлопаешь двух – и что, бой выиграешь, что ли? Нам и без того патронов не хватит. Думаешь, все кончилось? Посмотри туда. Вон туда, в станицу. И еще за спину!
– Ну, не агитируй, лейтенант…
Выдернув рукавицы из-за пазухи, Уханов даже не глянул туда, куда указал Кузнецов, – ни в сторону полусожженной южнобережной части станицы впереди и справа, ни в сторону северного берега, тоже занятого немцами, – надел рукавицы, примирительно сказал:
– Ладно, принято. Трофеи видел, нет? – Он похлопал по широкому ремню с двумя парабеллумами, опоясавшему ватник, подхватил круглый чемоданчик с земли. – В разбитом транспортере взял. Раскрыл – копченой колбасой пахнет. Совсем не помешает. А это тебе, лейтенант… за храбрость. Держи подарок от командира орудия.
Уханов расстегнул ремень, сдергивая с него массивную глянцевитую кобуру с парабеллумом, но Кузнецов остановил его.
– Отдашь кому-нибудь в расчете. У меня есть. Трофеи, знаешь, тыловым писарям дарят. Ну, пошли.
Уханов усмехнулся:
– Ей-богу, до сегодня считал: мимоза ты, интеллигентик… Даже иногда краснеешь, похоже. А ты, брат, коленкор рвешь! Откуда такие дровишки? Десять кончил? И все?
– Повторяешься, Уханов. Надоело. Биографию рассказать?
– А ты ответь: десять кончил? Или из института? В училище в разных батареях были, издали тебя видел.
– Десять кончил. Но и ты, кажется…
– Не-ет, лейтенант, семь классов, остальные – коридор. Похоже, года на три я старше.
– То есть?
– Ушел из школы. Начитался Ната Пинкертона и Шерлока Холмса – и повезло, работал в уголовном розыске в Ленинграде. Родной дядя помог, он там тоже работал. В общем, веселая была жизнь. Вот этот зуб мне в одной малине при налете выбили.
– Вижу, веселая жизнь.
– Не удивляйся. Редкая профессия. Имел дело с блатниками, ворами и прочей швалью. Для тебя это темный лес. Ходил по острию ножа, но нравилось. Ты эту жизнь не знаешь.
– Не знаю. Что у тебя стряслось в училище? Почему не присвоили звания?
Уханов засмеялся.
– Хочешь – верь, хочешь – не верь, перед выпуском ушел в самоволку, а возвращался – и наткнулся на командира дивизиона. Нос к носу. Знакомо окно в первом гальюне возле проходной? Только влез в форточку, а майор передо мной, как лист перед травой, орлом на толчке сидит…
– Угораздило тебя уйти в самоволку перед выпуском!
– Это уж детский вопрос, лейтенант. Было дело – кончено. Но уразумел, в чем комедия? Всунулся я в окно и, вместо того чтобы сразу деру дать, смеху сдержать не смог при виде майора в таком откровенном положении. Вылупил он на меня глаза, а я стою перед ним дурак дураком, и смех разрывает, ничего не могу с собой поделать. Стою на подоконнике – и ржу идиотом. Потом, конечно, крик и гром, поднял из горизонтального состояния Дроздовского, образцового во всех смыслах помкомвзвода, – и шагом марш на гауптвахту. Веришь, нет?
– Нет.
– Ну, это дело хозяйское, – сказал Уханов, и передний стальной зуб его померцал открытой улыбкой.
На северном берегу, где постепенно угасало, бледнело зарево, прогремело подряд несколько выстрелов, следом зашлась немецкая автоматная очередь – и все смолкло. В ответ с южного берега ни звука.
– Откуда еще стрельба? – насторожился Кузнецов и, помолчав, спросил: – Скажи, что ты думаешь о Дроздовском? Действительно, был образцовым помкомвзвода…
– Выправка у него, лейтенант, как у бога. Исполнительный и умный мальчик. А почему спросил? Что у тебя с ним?
Сильный ветер причесывал, трепал около ног сухие, жесткие стебли травы, дул в спину из степи от холмов, где работала похоронная команда. Кузнецов, замерзая, хмуро поднял воротник.
– Знаешь, как погиб Сергуненков? Глупо! Идиотски! Думать об этом не могу! Забыть не могу!
– А именно?
– Дроздовский прибежал к орудию, когда уже самоходка разбила накатник, и приказал ему гранатой уничтожить самоходку. Понимаешь, гранатой! А метров сто пятьдесят по открытой местности ползти надо было. Ну, и пулеметом, как мишень, скосило…
– Яс-сно! Гранатами воевать вздумал мальчик! Хотел бы я знать, что могла сделать эта пукалка. Гусеницу чуть ущипнуть! Стой, лейтенант, прихватим снаряды…
Они задержались на бывшей огневой Чубарикова, и здесь опять густо и внятно дохнуло на них горелым металлом и повеяло тоской, гибелью, смертным одиночеством от однообразно-унылого дребезжания на ветру искореженного орудийного щита под вздыбленной лапой гусеницы, от неподвижной громады танка, от одинокой лопаты, воткнутой в бугор там, где в нише похоронен был подносчик снарядов, которого они так и не опознали по лицу. Снежная крупа намела здесь белые островки, но еще не прикрыла черную наготу земли, разверстую зияющими провалами. Из-за поднятого воротника Кузнецов смотрел на скольжение поземки по раздавленной станине, увидел неправдоподобно четкие свежие следы, оставленные валенками Уханова вокруг этой ниши, в тех местах, где нанесло уже снег, и поразился равнодушной, беспощадной белизне.
Уханов с кряканьем вскинул на спину ящик со снарядами. Молча пошли к орудию.
Глава девятнадцатая
Возле орудия послышался испуганный оклик из ровика:
– Стой, кто ходит? Стрелять буду!..
– Жарь, только сразу, – насмешливо отозвался Уханов и сбросил с плеч снарядный ящик между станинами орудия. – А кричать надо, Чибисов, следующим образом: «Стой, кто идет?» И покрепче рявкать, чтоб коленки замандражировали. А ну-ка, голосни еще разик!
– Не могу я… Не могу, товарищ сержант… стреляют, они стреляют, – оправдываясь, забормотал из ровика Чибисов жалким, всхлипывающим голосом. – Прикуривал давеча, зажег, а над головой свись – и в бруствер. Ка-ак они пульнули из автомата!..
– Откуда? Где стреляют? – строго спросил Кузнецов, не видя Чибисова и подходя к ровику.
Одиноко темнело на огневой, словно бы давно брошенное расчетом, орудие, прикрытое чьей-то хлопающей на ветру плащ-палаткой, груда стреляных гильз меж раздвинутых станин, снежок в земляных морщинах брустверов – все показалось одичалым, лиловатым от близкого зарева на том берегу. А этот как озябший от холода голос Чибисова выборматывал из темноты:
– Пригнулись бы вы, пригнулись… заметил он орудие, бьет…
Чибисов не вылезал из ровика, был не виден в нем, сливался с его краями, и Кузнецов проговорил с раздраженной командной интонацией:
– Что вы, как крот, зарылись в землю, Чибисов? В стереотрубу вас не увидишь! Выйдите сюда. Где Нечаев?
Но было отчего-то стыдно и неловко после своей грубоватой команды смотреть, как завозился в ровике Чибисов, как выполз он боком на огневую и ныряюще пригнулся, сев на станину, с предосторожностью озираясь на противоположный берег; кургузая шинель топорщилась колоколом, выглядывало из подшлемника треугольное, приготовленное к опасности, небритое личико; карабин держал будто палку. «Странно, каким образом перенес он этот бой? – подумал Кузнецов,
