Читаем без скачивания Собрание сочинений. Т. 3. Буря - Вилис Лацис

Ничего не поделаешь: и здесь продолжалась борьба двух миров. Молодая сила не хотела сдаваться: «Как ни изворачивайтесь, а мы свое все равно возьмем!» Тайный саботаж старых педагогов только подзадоривал ее.

Раз в неделю Петер участвовал в заседаниях райисполкома. Председателем был Юрис Рубенис, и Петер иногда помогал ему разрешить какой-нибудь запутанный вопрос. Практика ответственного работника была еще невелика, по каждому поводу за советом не побежишь. Но они всегда старались опираться на испытанную мудрость партии, которая безошибочно привела рабочий класс к победе.

Во время национализации случалось, что кому-нибудь вдруг бросался в глаза особнячок на краю города, принадлежащий какому-нибудь специалисту, инженеру или врачу. Формально, принимая во внимание размеры жилой площади, объект можно было национализировать — и нетерпеливые на этом настаивали, — но политически и экономически это ничего не давало. Надо было стать выше мелочных интересов и решать по существу. Зачем из-за нескольких лишних квадратных метров превращать в «пострадавшего» полезного для советского общества специалиста? Надо было понимать, что советская власть мерит не на метры и не на копейки.

В то же время надо было держать ухо востро и с теми, кто всячески старался обойти советский закон, укрывая от народа похищенные ценности. Росло количество артелей и кооперативов. С каждым днем все больше собственников производили раздел имущества. Крупная собственность делилась на десять и больше частей. Тут уж не помогали никакие трюки подпольных адвокатов, — народ должен был получить то, что завоевал.

Эта работа растила людей. Каждое решение по такому запутанному вопросу было проверкой ясности их классового сознания, испытанием их политической зрелости. Иной раз, когда им удавалось предотвратить вовремя серьезную ошибку, Петер и Юрис чувствовали себя так, как будто успешно выдержали экзамен по трудному предмету.

После заседания — обычно это бывало поздней ночью — Юрис звонил к Айе.

— Мы только что кончили. А ты не думаешь кончать?

— Я ждала твоего звонка, чтобы вместе пойти домой, — отзывалась Айя.

У райкома комсомола они поджидали Айю и втроем шли по улицам города, замершего на несколько часов. Они полной грудью вдыхали прохладный ночной воздух, рано выпавший снег мягко поскрипывал под ногами, а над городом сияли крупные зимние звезды.

Когда они подходили к квартире Рубенисов, Айя говорила:

— Подымись с нами, Петер. Поужинаем вместе, тогда тебе не придется беспокоить Эллу.

— Верно, Петер, — подтверждал Юрис. — Поболтаем с полчасика.

Они поднимались на четвертый этаж, и пока Айя хозяйничала в кухне, Петер с Юрисом обменивались дневными впечатлениями или просто отдыхали. Растянувшись на диване, Петер прислушивался к шагам сестры, наблюдал согласную жизнь маленькой семьи, и хорошо становилось у него на душе. «Как они оба — и Айя и Юрис — понимают друг друга с полуслова, с одного взгляда. Что дорого и близко одному, никогда не будет пустяком для другого. Они одинаково смотрят на мир, у них одни желания и цели. Прекрасная, полноценная жизнь. А я?»

Айя, кажется, начинала понимать, что у Петера не все благополучно, и старалась окружить его вниманием, которого ему так не хватало дома. Она не расспрашивала его, не пыталась проникнуть ему в душу с любопытством, которое так больно ранит каждого человека. Ее сестринская нежность была естественна и чиста.

Будь у нее немного больше времени, Айя попробовала бы ближе сойтись с Эллой, вывести ее из круга узких обывательских интересов. Но Элла в присутствии Айи всегда становилась обидчивой, настороженной и жалась в угол.

Обычно Айя провожала Петера до самого подъезда и, прощаясь, будто нечаянно гладила по плечу. Долго смотрела она, как он удалялся по улице, едва освещенной сиянием зимних звезд. Ей было жаль брата.

Чем ближе подходил Петер к своему дому, тем тяжелее становилось у него на душе. Не хотелось расставаться с холодной ночью, свежее дыхание которой ласкало ему лицо.

Долго звучал звонок. Заспанные глаза Эллы недоверчиво глядели на него.

— Ужин я поставила в духовку. Наверно, все высохло.

— Ничего, дружок. Ложись спать… я поем.

Петер ковырял вилкой в тарелке, делая вид, что ест, потом садился за письменный стол и занимался несколько часов.

Так проходили дни… недели и месяцы.

— У тебя в голове одна работа, — обижалась Элла. — К жене никакого интереса. Тебе, видно, нужна только кухарка.

Кафе было переполнено. На первый взгляд здесь ничто не изменилось. За столиками сидела та же публика и так же, как раньше, пила кофе, курила, читала газеты, болтала и скучала. Только более внимательный наблюдатель мог заметить, что смелее в громче разговаривали теперь те посетители, которые до семнадцатого июня были самыми молчаливыми; другие же сидели с непроницаемыми лицами и больше прислушивались, чем говорили сами, хотя раньше их голоса звучали громко и уверенно. Только Гуго Зандарт прочно стоял на своем месте, массивный, незыблемый, как сама жизнь. Он любезно улыбался посетителям; тех, кто поизвестней, приветствовал несколькими угодливыми фразами, а к самым почетным даже подсаживался на несколько минут.

Что же в действительности изменилось? Кафе называлось клубом, а владелец его служил в союзе художников. Заведующей клубом числилась Паулина Зандарт, муж по собственной охоте помогал ей, когда позволяли дела. А дел у него было не меньше, чем прежде. Черная биржа, ипподром, гостеприимные апартаменты Оттилии Скулте отнимали уйму времени, а Зандарт не привык пренебрегать своими обязанностями.

Теперь ему принадлежали только три лошади. Остальных он заблаговременно передал в собственность тренеру Эриксону и наездникам. Это совсем не значило, что он не мог больше вмешиваться в дела конюшни, не мог ворчать, если что-нибудь было ему не по вкусу. Вероятно, по привычке наездники слушались его по-прежнему, а по воскресеньям, после состязаний, они приходили к бывшему хозяину и рассчитывались с ним за полученные призы. Разница состояла в том, что прибыль наездников теперь возросла, так как Зандарт великодушно уменьшил свою часть.

Усадьбу с конным заводом Гуго переписал на брата, который хозяйничал там уже седьмой год, но право распоряжаться всеми делами опять осталось за Зандартом. Сила привычки такова, что ее нельзя стряхнуть одним нотариальным актом; кроме того, Гуго Зандарт вовсе не стремился сбросить со своих плеч бремя прежних забот. Он походил на того рыбопромышленника, который, не желая отдаляться от родной стихии, сидел в одном из павильонов центрального рынка, получал твердый оклад и сам отвешивал покупателям окуней, сырть и другую рыбу.

Квартира Оттилии Скулте была тем раем, где уставший Гуго отдыхал от забот и волнений. Если Зандарту удавалось получить новые сведения, Эдит Ланка доставляла ему очередные радости. Когда агентурных сведений не поступало, он удовлетворялся каким-нибудь заурядным созданием. Привлекательность этих похождений теперь возросла еще больше, так как их надо было скрывать не только от законной жены, но и от всех людей, — советская власть объявила жестокую войну всем этим тайным притонам, и некоторые сводницы уже сидели за решеткой. Одним словом, перемены в жизни страны основательно задели Зандарта, и сердце его было преисполнено злобой и ненавистью. Поэтому ему было особенно приятно, когда в кафе заходил кто-нибудь из знакомых, ущемленных не меньше его.

— Господин Мелнудрис, что же это вы больше ничего не пишете? Честное слово, давно не читал ни одной вашей строки.

Бывший придворный писатель Ульманиса, ежегодный лауреат Культурного фонда, оглядел зал, устало улыбнулся и вздохнул:

— Что я теперь? Теперь требуется иная мудрость. Ни один редактор не желает печатать мои вещи.

— Ай-ай-ай, — вздохнул Зандарт. — Но вы ведь что-нибудь пишете? Что не годится сегодня, пригодится в будущем.

— Вы правы. Для меня не писать — значит не жить.

— Точь-в-точь как я. Если бы мне пришлось отказаться от любимого дела, от кафе и ипподрома, я был бы конченный человек. Рыба нуждается в воде, господин Мелнудрис[50].

— А волку нужен лес, — многозначительно добавил Мелнудрис.

Захлебываясь, хихикая, они шепотком передавали друг другу клеветнические сплетни о новой власти, о коммунистах. Они наслаждались мечтами о мести, о политическом реванше, — иначе они не могли представить свое дальнейшее существование. Конечно, такому господину, как Мелнудрис, было гораздо труднее свыкнуться с мыслью, что он бездарность, литературный халтурщик, чем жить мечтой о возврате прежних времен.

— Конечно, я пишу, — сказал он, откидывая назад длинные седеющие волосы, придававшие ему артистический вид. — И, насколько мне известно, из наших никто не прохлаждается. Алкснис скоро кончит новую книгу, но издателям он ее предлагать не собирается. Поэтам легче. Стихотворение можно перепечатать на машинке и пустить по рукам. А что делать со своей рукописью романисту?