Какой бы спорной ни казалась на первый взгляд эта точка зрения, факты частенько подтверждают ее: когда рассеивается ореол сиюминутной славы, окружающей атлетов во время выступлений на стадионах, а их спортивные подвиги из повседневных болельщицких споров перекочевывают на страницы истории, то каждый раз выясняется, что в народной памяти по-настоящему остались имена лишь тех атлетов, которые были незаурядными личностями. Это относится, в частности, к футболистам братьям Старостиным, к штангисту Юрию Власову, к боксерам Николаю Королеву и Геннадию Шаткову, ко многим другим. И именно эти-то атлеты, как со всей очевидностью обнаруживается с исторической дистанции, были в спорте самыми выдающимися.
Все это, безусловно, можно сказать и о Всеволоде Боброве.
Оказавшись в непривычном для него большом спорте, Бобров начал активно впитывать в себя то новое, что открылось перед ним. Четырьмя десятилетиями раньше его отец Михаил Бобров, простой деревенский парень, очень быстро стал сознательным питерским пролетарием, а потом квалифицированным инженером. И подобно своему отцу, Всеволод из приехавшего в столицу увальня за несколько лет превратился в фигуру, заметную не только на хоккейно-футбольных полях, как, скажем, Иван Кочетков, но также в спортивной среде в целом и в кругах московской художественной интеллигенции, где чувствовал себя непринужденно, раскованно. Благодаря высокой внутренней культуре он сумел избежать так называемой «звездной болезни», но в то же время его самосознание сильно выросло. Не только окружающие, но и сам Бобров твердо усвоил, что благодаря своим исключительным врожденным способностям он в футболе и в хоккее является для всех непререкаемым, истинным авторитетом. И это наделило его той спокойной, не требующей ежеминутных самодоказательств и самоподтверждений уверенностью, какая позволяет человеку не суетливо, с достоинством шагать по жизни.
Страстный футболист и хоккеист, Всеволод Бобров, подобно многим своим друзьям тех лет, не задумывался о будущем и, как уже говорилось, в 1947 году отверг предложение стать играющим тренером команды ЦДКА по хоккею с шайбой. Конечно, поступил он правильно, потому что в свои неполные двадцать пять лет, в ниагарском водопаде внезапно обрушившейся на него великой славы Всеволод вряд ли сумел бы стать настоящим наставником команды и верно руководить своими товарищами, которые намного превосходили его по спортивному стажу и жизненному опыту.
Но в 1950 году, то есть спустя всего три года, когда Всеволоду Боброву вторично сделали предложение стать тренером, это был уже совершенно иной человек – повзрослевший не пропорционально количеству прошедших лет, а в соответствии с тем особым положением, какое он занял в советском спорте.
Первоначально Всеволод Бобров стал играющим тренером в хоккейной команде ВВС – после гибели в авиационной катастрофе Бориса Бочарникова. А несколько позже, когда из клуба летчиков ушел Гайоз Джеджелава, Бобров возглавил и футбольный коллектив ВВС.
Теперь он был человеком, обладавшим определенным жизненным опытом и огромными практическими спортивными знаниями. Кроме того, годы, проведенные в футбольной команде ЦДКА под руководством Бориса Андреевича Аркадьева и в хоккейной команде армейцев под руководством Анатолия Тарасова, не прошли для Боброва даром. Он очень многое почерпнул у обоих тренеров и сформулировал для себя вполне определенные, совершенно четкие тренерские критерии и концепции, которых строго придерживался впоследствии всю жизнь.
Борис Андреевич Аркадьев, как истинный сын актера русского театра, проповедовал в футболе точку зрения, аналогичную «идеям Станиславского». Он особо ценил исполнительское мастерство игроков и необычайно бережно относился к их врожденным талантам, на основе которых и творил свой футбол, богатый тактическими новинками. Он поощрял инициативу игроков, а во время тренировок терпимо относился к тому, что некоторые футболисты, например Федотов, Бобров и Кочетков, спустя рукава выполняли его указания. Аркадьев придерживался мнения, что лучшие спортсмены на занятиях вправе оттачивать свой талант, а не соревноваться с посредственностями в таких промежуточных для футбола упражне-ниях, как, скажем, поднятие штанги или бег спиной назад. И когда Аркадьев видел, что после официального окончания тренировки Бобров и Федотов оставались на поле и принимались с упоением «стучать» по воротам из всех мыслимых и немыслимых положений, это вполне компенсировало для тренера их малое усердие в чем-то другом.
Анатолий Владимирович Тарасов относился к совершенно другому типу тренеров, о которых так писал в своей книге «Центральный круг» Валентин Иванов: «Любую мелочь он готов объяснять и повторять хоть тысячу раз, пока не уверится, что его поняли и с ним согласились. И от своего, даже в пустяке, он не отступится, ни за что на свете… На установке он проигрывал за каждого его партию и старался внушить игроку во всех подробностях, что он должен делать, если противник сыграет так, или эдак, или изберет третий путь»[24].
Тарасов воспринимал хоккей с бухгалтерской точностью, как неумолимо строгую систему заранее запланированных неожиданных для противника действий.
Анатолий Владимирович всегда был очень творческим человеком, и в его голове непрестанно рождались новые тактические хоккейные ходы – наподобие уже упоминавшегося «слепого паса». Он смело, как показали дальнейшие события, даже революционно задумал трансформировать «шайбу», конструируя игру в соответствии со своими тренерскими замыслами. При этом игроки-исполнители чаще всего служили для Тарасова лишь «материалом», из которого тренер создавал свой хоккей. Естественно, он старался подбирать в команду тех спортсменов, которые по возможности полнее соответствовали бы его тренерскому идеалу. Но в некоторых случаях, когда речь шла о хоккеистах особо талантливых, однако игравших и тренировавшихся не по заданной схеме, Тарасов во имя интересов команды «подправлял» этих игроков, выражаясь плотницким языком, «подгонял их по месту»[25].
Но поскольку речь шла о материале не древесном, а человеческом, этот процесс порой сопровождался немалыми сложностями и даже конфликтами.
И самая первая «сложность», встретившаяся на тренерском пути Анатолия Тарасова, состояла в том, что в его команде играл Всеволод Бобров.
Много позже, вспоминая о периоде конца сороковых – начала пятидесятых годов, Анатолий Владимирович вполне искренне говорил: – Моему глазу импонировала работоспособность. Человек трудится, трудится, трудится… Мое представление было таким: тот, кто здорово тренируется, должен и играть хорошо. Такой закон был у Аркадьева[26], у меня долгие десятилетия – такой же закон: кто крепко тренируется, тот наверняка будет играть!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
