внутреннем построении человека в таком образе, в каком повелел ему состроиться бог из самородных начал земли, сделается, наконец, у нас общею по всей России и равно желанною всем,— то чтобы увидели мы, что есть действительно в нас лучшего, собственно нашего, и не позабыли бы его вместить в свое построение. Наши собственные сокровища станут нам открываться больше и больше, по мере того как мы станем внимательнее вчитываться в наших поэтов. По мере большего и лучшего их узнания, нам откроются и другие их высшие стороны, доселе почти никем не замечаемые: увидим, что они были не одними казначеями сокровищ наших, но отчасти даже и строителями нашими, или действительно имея о том мысль, или ее не имея, но показавши своею высшею от нас природою какое-нибудь из наших народных качеств, которое в них развилось виднее, затем именно, чтобы блеснуть пред нами во всей красе своей. Это стремление Державина начертать образ непреклонного, твердого мужа в каком-то библейско-исполинском величии не было стремлением произвольным: начала ему он услышал в нашем народе... Это свойство чуткости, которое в такой высокой степени обнаружилось в Пушкине, есть наше народное свойство... Этот ум, умеющий найти законную середину всякой вещи, который обнаружился в Крылове, есть наш истинно-русский ум... Эта молодая удаль и отвага рвануться на дело добра, которая так и буйствует в стихах Языкова, есть удаль нашего русского народа, то чудное свойство, ему одному свойственное, которое дает у нас вдруг молодость и старцу, и юноше, если только предстанет случай рвануться всем на дело, невозможное ни для какого другого народа,— которое вдруг сливает у нас всю разнородную массу, между собою враждующую, в одно чувство, так что и ссоры, и личные выгоды каждого — всё позабыто, и вся Россия — один человек. Все эти свойства, обнаруженные нашими поэтами, суть наши народные свойства, в них только виднее развившиеся; поэты берутся не откуда же нибудь из-за моря, но исходят из своего народа. Это — огни, из него же излетевшие, передовые вестники сил его. Сверх того поэты наши сделали добро уже тем, что разнесли благозвучие, дотоле небывалое. Не знаю, в какой другой литературе показали стихотворцы такое бесконечное разнообразие оттенков звука, чему отчасти, разумеется, способствовал сам поэтический язык наш. У каждого свой стих и свой особенный звон. Это металлический, бронзовый стих Державина, которого до сих пор не может еще позабыть наше ухо; этот густой, как смола пли струя столетнего такая, стих Пушкина; этот сияющий, праздничный стих Языкова, влетающий как луч в душу, весь сотканный из света; этот облитый ароматами полудня стих Батюшкова, сладостный, как мед из горного ущелья; этот легкий, воздушный стих Жуковского, порхающий, как неясный звук эоловой арфы; этот тяжелый, как бы влачащийся по земле стих Вяземского, проникнутый подчас едкою, щемящею русскою грустью,— все они, точно разнозвонные колокола или бесчисленные клавиши одного великолепного органа, разнесли благозвучие по русской земле...
V
В СПОРАХ ВОКРУГ «ГЕРОЯ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» И «МЕРТВЫХ ДУШ»
С. Я. ШЕВЫРЕВ
1806—1864
Степан Петрович Шевырев — профессор Московского университета, автор крупных исследований по теории и истории литературы. «Явление утешительное, книга важная!» — так отозвался в 1836 году Пушкин на выход в свет его «Истории поэзии».
В 1840-е годы Шевырев становится влиятельным критиком. Он возглавляет отдел критики в новом журнале «Москвитянин», пишет статьи о Пушкине, Лермонтове, Гоголе. Широкоэрудированный, одаренный природным эстетическим чутьем, Шевырев, однако, толкует великих писателей искаженно, пытается приспособить их к официальной правительственной политике. Он делает ряд тонких наблюдений над художественной тканью «Героя нашего времени», но утверждает, будто Печорин не характерен для русской жизни, будто он только «призрак, отброшенный на нас Западом».
Шевырев дает чрезвычайно высокую оценку поэме Гоголя «Мертвые души», предпринимает убедительный разбор характеров персонажей, но пытается затем доказать, будто в «Мертвых душах» нет злой сатиры на крепостническую действительность, будто у Гоголя речь идет всего-навсего о простодушной, безвредной бессмыслице жизни.
Резко возражал Шевыреву Белинский. Ниже в нашей книге помещены его статьи о «Герое нашего времени»
Лермонтова и о «Мертвых душах» Гоголя, где подчеркивается социальный, обличительный смысл этих произведений. Белинский — автор яркого и злого памфлета на Шевырева, «Педант» (1842).
Статья Шевырева «Герой нашего времени» была опубликована в журнале «Москвитянин», 1841, кн. 2 и 3, статья «Похождения Чичикова, или Мертвые души» там же, 1842, кн. 7 и 8.
«Герой нашего времени». Соч. М. Лермонтова.
Две части. СПб., 1840
По смерти Пушкина, ни одно новое имя, конечно, не блеснуло так ярко на небосклоне нашей словесности, как имя г. Лермонтова. Талант решительный и разнообразный, почти равно владеющий и стихом и прозою. Бывает обыкновенно, что поэты начинают лиризмом: их мечта сначала носится в этом неопределенном эфире поэзии, из которого потом иные выходят в живой и разнообразный мир эпоса, драмы и романа, другие же остаются в нем навсегда. Талант г-на Лермонтова обнаружился с самого начала и в том и в другом роде: он и одушевленный лирик, и замечательный повествователь. Оба мира поэзии, наш внутренний, душевный, и внешний, действительный, равно для него доступны. Редко бывает, чтобы в таком молодом таланте жизнь и искусство являлись в столь неразрывной и тесной дружбе. Почти всякое произведение г-на Лермонтова есть отголосок какой-нибудь сильно прожитой минуты. При самом начале поприща замечательны эта меткая наблюдательность, эта легкость, это уменье, с какими повествователь схватывает цельные характеры и воспроизводит их в искусстве. Опыт не может быть еще так силен и богат в эти годы; но в людях даровитых он заменяется каким-то предчувствием, которым они постигают заранее тайны жизни. Судьба, ударяя по такой душе, приявшей при своем рождении дар предугадания жизни, тотчас открывает в ней источник поэзии: так молния, случайно падая в скалу, таящую в себе источник воды живой, отверзает ему исход... и новый ключ бьет из открытого лона.
Верное чувство жизни дружно в новом поэте с верным чувством изящного. Его сила творческая легко покоряет себе образы, взятые из жизни, и дает им живую личность. На исполнении видна во всем печать строгого вкуса: нет никакой
