Читаем без скачивания One for My Baby, или За мою любимую - Тони Парсонс

Сейчас мы с отцом проводим вместе больше времени, чем когда-либо за всю нашу жизнь. Мы вдвоем отправляемся регистрировать смерть бабушки и молча сидим в очереди среди счастливых пар, явившихся сюда зарегистрировать рождение ребенка. Потом мы отправляемся к похоронным агентам, или к распорядителям похорон, как они сейчас себя называют, выбираем гроб, решаем, сколько нам нужно будет машин. Одним словом, договариваемся о том, как будет проходить весь ритуал.

Но и это еще не все. Мы идем к цветочнику, где делаем заказ на венок. Мы решаем, что это будет один большой, общий венок, от родителей и меня, изготовленный из красных роз — любимых цветов моей бабушки. Затем мы ведем переговоры со священником, который проведет службу. Он общается с нами довольно прохладно, потому что моя бабушка ходила в церковь только в дни венчаний. Она была уже пожилой женщиной и считала, что просто так посещать церковь не имеет смысла, а вот в дни праздников сходить полюбоваться на хорошенькую невесту в белоснежном платье и порадоваться за нее — это совсем другое дело.

Наконец мы возвращаемся в маленькую квартирку моей бабули. Нам благополучно удалось пройти все бюрократические инстанции. Все, кроме священника, отнеслись к нам с искренним сочувствием и пониманием. У нас принимали кредитки и подсказывали, куда обратиться дальше по длинной цепочке обязательных визитов. Но вот теперь, очутившись у нее в доме, мы не знаем, что нам делать, и поначалу даже немного теряемся.

В стенах этого маленького гнездышка остались свидетельства долгой человеческой жизни. Одежда, фотографии, пластинки, сувениры, которые мы привозили из Испании, Греции, Ирландии и Гонконга. Мы с отцом беспомощно глядим на все эти вещи и не понимаем, должны ли рассматривать их как бесценные сокровища или оставить все это «богатство» мусорщикам.

Это ее вещи. Мне, конечно, хочется, сохранить их все, но я понимаю, что это желание абсурдно. Новую одежду и кое-что из мебели можно отдать благотворительной организации. Мы сходимся на том, что я забираю себе пластинки, а отцу достаются фотографии. Правда, и такое решение дается нам нелегко.

Отец раскрывает один из альбомов с черно-белыми фотографиями, сделанными еще до его рождения. Он видит своих родителей, а также дядюшек и тетушек. Их взрослые лица просматриваются сквозь улыбки тех времен, когда они сами еще были детьми. Но много здесь и тех людей, которых отец никогда не видел и чьи имена ему неизвестны.

Эти воспоминания принадлежат моей бабушке. И больше никому.

Слишком рано думать о благотворительной организации, слишком рано решать, что из вещей следует выкинуть. Это будет потом, как-нибудь потом, чуть позже.

Но сейчас я выбираю одну вещицу, которую оставлю себе на память. Она очень хорошо характеризует мою бабулю.

Это пузырек с огненно-красным лаком для ногтей. Он называется «Искушение». На маленькой баночке имеется наставление. Это некий совет и даже своеобразная философия. К ногтю его! Я вспоминаю бабулю. Она красила ногти этим кроваво-красным лаком «Искушение», когда ей было далеко за семьдесят. Впервые за весь день я тепло улыбаюсь.

Милая. Она была очень милая.

Несмотря на множество незнакомых лиц, отец не может оторвать глаз от фотографий. Их здесь очень много. На некоторых альбомах изображены смешные трогательные птички, как в мультфильмах семидесятых, на других — картинки сонных английских рыбацких деревень. Есть альбомы с фотографиями пятидесятых годов, сороковых. Имеются и совсем древние снимки, которые хранятся в отдельных рамках за толстыми стеклами. С обратной стороны к ним приделаны цепочки, наверное, с тем, чтобы их можно было вешать на стену.

Бесчисленные стопки фотографий хранятся в конвертах с адресами фотолабораторий.

Здесь запечатлены разные свадьбы, праздники, дни рождения, просто воскресные дни. Жизни разных людей.

Отец находит старый блокнот. В нем все только о нем. О его карьере, о его успехах. Начинается повествование с того времени, когда он писал небольшие очерки, сотрудничая со спортивными газетами, и заканчивается созданием и опубликованием «Апельсинов к Рождеству», когда ее сын стал знаменитостью.

Отец тронут. Он смущен, даже, пожалуй, совсем растерялся. Становится ясно, что он никогда и не знал о существовании этого блокнота, никогда и подумать не мог, что его мать так гордится им. Отец выглядит… даже не знаю, как сказать. Пристыженным? Нет, скорее одиноким. Вот-вот. Мой отец выглядит одиноким человеком.

И теперь я понимаю, что никогда не буду одиноким до тех пор, пока не умрут оба моих родителя.

37

Я возвращаюсь домой после кремации бабушки и замечаю послание от Джеки на своем мобильном телефоне. Она просит срочно с ней связаться. Сегодня день экзамена. И у моих учеников в школе Черчилля, и у Джеки.

Голос ее звучит возбужденно, мне кажется, что она просто почувствовала себя чуть ближе к исполнению своей заветной мечты. Но я ошибся.

— Элфи?

— У тебя все в порядке? Ты готова к экзамену?

— Я не пойду на экзамен.

— Что?.. Почему не пойдешь?

— Изюмка.

— Что с ней? Что стряслось?

— Она сбежала из дома.

Экзамен по английскому языку и литературе проходит в колледже возле Кингс-Кросс. В вестибюле собралось множество желающих сдать его. Сюда набилось огромное количество юношей и девушек. Одни из них нервничают, другие выглядят слишком уверенно, третьи, похоже, уже отчаялись и ни на что не надеются.

А вот и Джеки. Она постарше всех остальных, вид у нее испуганный, но на это имеется сразу несколько причин. И одна из них не имеет ничего общего с предстоящим экзаменом. Джеки одета чересчур официально и ждет моего появления.

В три часа у нее начинается письменный экзамен. Остается всего пять минут, но она об этом даже не думает.

— Мне позвонили из школы. Спрашивали, где она. Только потом я увидела на мобильнике сообщение, что ей пришлось уйти из дома. Она ушла навсегда, Элфи.

— Может, она у отца? Или у кого-нибудь из подружек?

— У отца ее нет. А подруг у нее никогда и не было. Во всяком случае, теперь, когда твоя бабушка умерла.

— Я найду ее, договорились? — Я смотрю на часы. Скоро три. — Тебе пора заходить в экзаменационный зал. Правда, Джеки. Если ты немедленно не отправишься туда, ты не используешь свой шанс.

— Но как я могу туда пойти? Как я смогу заставить себя думать обо всей этой ерунде, когда у меня пропала дочь?

— Она вернется. Но ты не можешь бросить все вот так сразу.

— Меня сейчас больше ничего не интересует. Никакая учеба, никакие книги и стихи, написанные занудливыми стариками, которых на самом деле никакая любовь не волнует. Во всем виновата только я сама. О чем я только думала! Я теперь не понимаю, зачем столько времени морочила тебе голову. Подумать только! Я изучала эмоциональную окраску отрывков драматических произведений и прочую чушь… Какая легкомысленная трата драгоценных часов! Вместо этого нужно было больше времени проводить с собственным ребенком, заниматься своей дочерью!

— Ты и без того постоянно думаешь о своей девочке. Не казни себя.

— Что случилось с нашей жизнью? Что происходит вокруг? Это должно меня интересовать. Вот что надо изучать.

— Прекрати немедленно! Подобные разглагольствования ей не помогут, а тебе тем более. Иди сдавать экзамен и постарайся не оплошать. Сосредоточься, а я обязательно разыщу ее. С ней все будет в порядке. Я тебе обещаю.

— Я просто хочу, чтобы моя девочка вернулась домой.

— Она обязательно вернется. А ты пока что займись делом.

Джеки занимает оборонительную позицию и демонстративно упирает руки в бока:

— Я что же, должна слушаться тебя, как дрессированная собачка? Да кто ты такой и что о себе возомнил?! И как ты со мной разговариваешь? Ты мне не муж, между прочим.

— Хватит, Джеки.

Она смотрит на меня так, будто это именно я виноват во всем, что случилось. Я, а еще мои книги и мои циничные друзья. Глаза ее гневно сверкают. Она закусила нижнюю губу, чтобы не было видно, как та дрожит. Но все же Джеки удаляется в экзаменационный зал, куда уже направляется поток абитуриентов. Она все продолжает смотреть на меня, и в этом взгляде смешались какая-то непонятная враждебность и мольба о помощи. Но вот двери за ней наконец-то закрываются.

После этого, по-прежнему одетый в траурный костюм, я отправляюсь в город на поиски Изюмки.

Сначала я обыскиваю Лейчестер-сквер, этот яркий, крикливый и отвратительно-гадкий уголок Уэст-Энда. Я внимательно всматриваюсь в лица детей, прячущихся в подъездах, слоняющихся по парку и просто сидящих на корточках на тротуаре. Изюмки здесь нет.

Тогда я перемещаюсь от Черинг-Кросс-роуд на Стрэнд. Почему-то этот район больше всего любят бездомные дети. Я медленно двигаюсь от вокзала до театра «Савой». Здесь тоже много тинейджеров, ночующих в подворотнях в спальных мешках.