– Я хочу посмотреть, как ты работаешь.
– Это может быть утомительно, – предупредил он, втайне надеясь, что она не откажется.
– Мне не будет скучно, потому что речь идет о нас обоих.
Пикассо посмотрел на ее сузившиеся глаза и разрумянившиеся щеки. Он понял, о чем она думает, и улыбнулся при мысли о том, насколько осторожными они до сих пор были в своих фантазиях друг о друге.
Пикассо подошел к мольберту, взял кисть и баночку с краской, а потом повернулся к Еве. Он окунул кисть в краску, передал ей и накрыл ее руку своей. Прикосновение к теплой мягкой коже пробудило не только страсть, но и творческий пыл.
– Помоги мне нарисовать эту фреску, – попросил он.
Она рассмеялась.
– Я же не Пикассо! Я не смогу этого сделать!
– Скоро ты будешь Евой Пикассо. А теперь давай приступим к созданию нашего шедевра.
Летом Пикассо старался меньше курить, поскольку чувствовал, что Еве это не нравится, хотя она никогда не жаловалась. Он стал курить трубку вместо сигарет, как было модно среди людей их возраста, старавшихся придать своему юному образу некоторую серьезность. Пикассо сжимал в углу рта маленькую трубку из березовой капы, а потом изучал свое отражение в зеркале. Когда Ева подшучивала над ним, он совал мундштук ей в губы и превращал это в эротическую игру.
В Провансе они стали еще более одержимы друг другом, чем раньше.
Ближе к концу июля желание Пикассо наконец исполнилось: Жорж Брак и его жена приехали в Сорг. По словам Брака, они собирались купить летний домик на побережье, где летом обычно стоит более прохладная погода. Супруги остались погостить до середины августа, а потом на несколько дней пригласили их в Марсель.
Ева так ничего и не сказала Пикассо и не стала открываться Марсель Брак в том, что она слышала их разговор с Алисой в кафе «Гранд». Тем не менее она оставалась начеку. Возможно, она выглядела наивно, но видела вещи в реальном свете. Это был мир Пикассо, и она была намерена оставаться в нем центральной фигурой.
Он никогда не узнает ее тайн. Но Ева хотела, чтобы он никогда не забывал, кем она стала для него.
Она до сих пор ничего не сказала ему о приступах тошноты и головокружения, которые она испытывала последние несколько дней. Сначала Ева подумала, что это легкое пищевое отравление, но тошнота не проходила. Она знала, что Пикассо встревожится, если узнает о ее недомогании, поэтому решила промолчать.
Однажды за обедом Брак рассказал Пикассо о набережной в Марселе, где продавались предметы искусства, изготовленные племенами африканских туземцев. У Пикассо уже была коллекция африканских масок, которую он собирал в своей бывшей квартире в Париже. Они вдохновили его на создание многих картин, особенно его любимого полотна под названием «Девицы из Авиньо». Канвейлер хотел, чтобы он дал картине более респектабельное название «Авиньонские девушки», но пока что художник и торговец не достигли согласия, и Пикассо отказывался продавать смелый и во многом шокирующий холст.
– Ничего, если мы отправимся вместе с ними в Марсель? – однажды вечером спросил Пикассо, когда они слушали мерный стрекот цикад в теплом вечернем воздухе.
– Дух дышит, где хочет, – ответила Ева.
– Побиваешь моего Верлена своей цитатой из Библии, да? – он ухмыльнулся.
На самом деле, Ева соскучилась по церкви. Ей не хватало запаха ладана, свечного воска и замечательного чувства обновления, которое она испытывала юной девушкой в стенах maison de Dieu[61].
В сентябре они вернутся в Париж, и Ева решила найти приходскую церковь рядом с тем местом, где они будут жить, надеясь, что однажды Пикассо придет на мессу вместе с ней. Для него это будет полезно: обрести мир с Богом и согласие с некоторыми вещами, до сих пор глубоко беспокоившими его, – смертью Касагемаса и его младшей сестры Кончиты. Оставаясь наедине с собой, Ева молилась о душевном благополучии Пикассо и о собственном здоровье. Ева еще никогда не чувствовала себя такой больной, и это пугало ее. Приступы тошноты становились невыносимыми. Оставалось лишь признать, что она, скорее всего, была беременна.
Ей хотелось поделиться с Пикассо этой новостью, но она сомневалась в правильности такого решения. Обрадуется ли он этому? Захочет ли он иметь детей в такое непростое время для своей карьеры? Будет ли он негодовать на нее за то, что она обременяет его? Пока она не узнает ответы – и пока он не сделает ей официальное предложение, – Ева будет держать это в тайне. И в Париже ей первым делом надо сходить к врачу.
Глава 26
Пикассо и Ева стояли рядом в прихожей виллы «Клошетт», а Фрика послушно сидела у его ног: все были готовы к отъезду в Париж. У нее, как и у Пикассо, слезы наворачивались на глаза, когда холодный и неумолимый мистраль гонял пыль и листья по двору перед открытой парадной дверью. В дополнение к неотвязной тошноте и головокружению у Евы развился хронический грудной кашель. Мать всегда говорила, что у нее слабое здоровье. В ранней юности она часто болела ангиной, но сейчас по мере сил старалась самостоятельно справиться с болезнью. Отвращение Пикассо к больным и болезням приучило ее к осторожности.
– Жаль уезжать отсюда, – тихо сказала Ева, чтобы ненароком не вызвать очередной приступ кашля, которые становилось все труднее скрывать от Пабло. Пока что он верил ей, когда она говорила, что это реакция на пыль, поднятую ветром. – Это был замечательный дом.
Автомобиль ожидал их за ржавыми железными воротами, багаж уже был сложен внутри, но Еве хотелось еще немного здесь задержаться. Когда она смотрела на фреску, которую он написал для нее на стене прихожей, то думала о десятках других мелких подробностей, делавших это место особенным. Тут были тонкие занавески с изящной кружевной отделкой, которые она сшила для кухни, и набор местной глиняной посуды, приобретенный во время экскурсии в Тараскон и гордо выставленный на старинном буфете. Стены гостиной были украшены удивительными масками, купленными в Марселе десять дней назад, а также несколькими бумажными коллажами, на которые его вдохновила Ева, и двумя новыми кубистскими полотнами.
На многих картинах можно было угадать слова J’aime Eva или Jolie Eva. Большинство посланий было замаскировано, и только она знала, что они там есть. По словам Пикассо, он рассматривал их как дар женщине, имя которой он долго хранил в тайне. Теперь он был рад, что может с гордостью назвать имя возлюбленной.
– Я думала, мне понравится, что фреска останется здесь после нашего отъезда, – сказала она, в последний раз прикасаясь к словам Ma jolie.
– Но это все равно, что оставить здесь частицу нас обоих.
