Бруно провел в Англии два очень активных года, в течение которых он превратился «из странствующего мага в очень странного миссионера».[869] Он поселился в Лондоне в доме французского посла Мишеля де Кастельно, которому ранее был представлен королем Франции, Генрихом III.
Как только Бруно освоился в своем новом доме, он принялся за писательскую работу. Его первой публикацией была книга об искусстве совершенствования памяти, посвященная его любезному хозяину, французскому послу. Бруно надеялся, что, как и во Франции, особые познания в области этого «магического искусства» привлекут внимание ученых и, возможно, даже снискают ему расположение при дворе и позволят заняться преподавательской деятельностью в Оксфорде.
Однако вскоре ему пришлось испытать разочарование. В июне 1583 года, всего лишь через несколько месяцев после его прибытия в Англию, Бруно вступил в спор с группой оксфордских ученых на вечере, устроенном в честь польского принца Альберта. Бруно прочитал лекцию о бессмертии души и о своем личном видении теории Коперника, но был прерван и высмеян пожилым джентльменом из Оксфорда.
«Узнайте же, как грубо вела себя эта свинья и с каким терпением и человечностью ответил Ноланец [Бруно], показав себя истинным неаполитанцем, рожденным и воспитанным под более ласковым небом, — впоследствии писал Бруно. — Узнайте и о том, как они [оксфордские профессора] заставили его прервать свою публичную лекцию о бессмертии души и о планетной сфере».[870]
Бруно (который любил называть себя «Ноланцем» в честь своего родного города Нола) питал глубокое отвращение к узколобым и консервативным ученым, как те, с которыми он встретился в Оксфорде. Он называл их «грамматиками», «аристотелианцами» (Аристотель, в отличие от его учителя Платона, издавна был любимым философом католической церкви) и «педантами». Вместо того чтобы стремиться к божественной истине, жаловалея он, они склочничали и бесконечно обсуждали друг с другом тривиальные мелочи. Хуже того, многие из этих ученых «понимали, но не осмеливались высказать того, что они понимают… и не верили в то, что они видят».[871] По мнению Бруно, их следовало пожалеть за неспособность понять глубинную суть вещей и оценить важность интуиции, которую древние некогда подчиняли своей воле с помощью магии.
Главное обвинение Бруно против этих ученых заключалось в том, что их высокие посты и громкие звания лишь маскировали их внутреннюю пустоту. Они являли собой противоположность гностикам и герметическим философам, чей поиск знаний и истины не опирался исключительно на анализ и наблюдения природы. Бруно знал, что эти мудрецы далекого прошлого дополняли свои наблюдения интуицией, обузданной благодаря природной магии, — так же, как это делали высшие посвященные в Древнем Египте.
Это не означает, что Бруно презирал аналитику или математику. Дело обстояло как раз наоборот, что доказывает его поддержка идей Коперника. В сущности, Бруно был одним из первых ученых, открыто говоривших в Оксфорде о гелиоцентрической теории Коперника, но в отличие от другие ученых он настаивал, что эту теорию следует поместить «в контекст астральной магии и солнечного культа» и расширить до его собственного космологического видения бесконечной вселенной с бесчисленными населенными мирами.[872] Поскольку консервативные оксфордские ученые XVI века были не готовы к такому революционному мышлению, они повели себя оскорбительно по отношению к Бруно и вынудили его прервать лекцию о бессмертии души.
Сидней и ДиВ тот день на лекции присутствовал молодой и влиятельный английский политик Филипп Сидней, который по распоряжению королевы Елизаветы I сопровождал польского принца Аль берта. Королева придерживалась высокого мнения о Сиднее; не секрет, что его дядя, блестящий Роберт Дадли, граф Лестерский, некогда был фаворитом Елизаветы и, по некоторым сведениям, даже ее тайным любовником.
Филипп Сидней был глубоко образованным человеком, поэтом и, почти безусловно, имел представление о герметических текстах, которые к тому времени уже больше ста лет циркулировали в Европе. Ему, покровителю наук и искусств, приписывают честь открытия эпохи елизаветинской поэзии из-за его прославленного венка сонетов под названием Astrophel and Stella. Это произведение появилось в результате его страстной любви к Пенелопе Деверо, красивой молодой жене лорда Рича. Сидней также был хорошо знаком с прославленным придворным астрологом и «магом» доктором Джоном Ди, хотя степень близости их отношений остается неясной.
Ди был прирожденным математиком, но ранее служил астрологом у Марии Тюдор. Впоследствии она обвинила его в чернокнижии и заключила в тюрьму Хэмптон-Корт. Ди был освобожден в 1555 году и возобновил свою работу в качестве официального астролога при дворе Елизаветы I, благоволившей к нему и обеспечившей ему поддержку и защиту. Именно Джон Ди рекомендовал английскому двору наиболее благоприятную дату для коронации Елизаветы.
Судя по всему, Ди был алхимиком, каббалистом, астрономом, астрологом и математиком одновременно, но его запомнили главным образом как «чародея» и «мага». Он убежденно верил, что может общаться с духами и ангелами с помощью кристаллов. Для содействия в этой работе он воспользовался услугами некоего Эдварда Келли, ясновидца с довольно сомнительным прошлым.
Когда Бруно прибыл в Англию, Ди готовился совершить поездку по Польше и Богемии для проведения сеансов ясновидения и демонстрации своего чародейского искусства при дворе разных европейских правителей. В следующей главе мы узнаем, что это «волшебное путешествие» стало одной из движущих сил, которые привели к образованию тайного общества, известного под названием розенкрейцеров. В духе Джордано Бруно розенкрейцеры пользовались герметической магией и Каббалой как орудиями для религиозных реформ.
Изгнание торжествующего зверяХотя Бруно не встретился с Ди, он знал Филиппа Сиднея, о чем сам упомянул в посвятительной надписи к своей главной книге под названием Spacio della Bestia Trionfante («Изгнание торжествующего зверя»), опубликованной в 1584 году.
Необычное название этой книги следует понимать как минимум в двух разных контекстах. Во-первых, как указывает сам Бруно в посвятительной надписи, «изгнание торжествующего зверя» является метафорой «изгнания пороков, преобладающих в человеке и противостоящих божественной части его души».[873] Здесь наблюдается явное сходство с представлением гностиков, катаров и манихеев о душе, заключенной в мире вещества и попадающей в ловушку плотских грехов. Но на втором смысловом уровне под «торжествующим зверем», несомненно, подразумевается папа римский и вместе с ним вся установленная структура католической церкви. На этом уровне «изгнание» для Бруно означало расчистку пути для новой религии,[874] основанной на учении Гермеса Трисмегиста: «Это добрая религия, которая была ввергнута во тьму, когда христиане уничтожили ее, запретили ее своими декретами и заменили культом мертвых вещей, глупыми ритуалами, безнравственным поведением и непрерывными войнами».[875]
Одним из характерных аспектов религиозной революции, предложенной Джордано Бруно, по замечанию Фрэнсис Йейтс, является то обстоятельство, что «она начинается на небесах; образы созвездий Зодиака, а также Северного и Южного полушарий реформируются или очищаются через совет планетарных божеств…»[876] Таким образом, «Изгнание торжествующего зверя», по существу, является трактатом по герметической астральной магии, со множеством упоминаний о звездах, Зодиаке и созвездиях, где дается подробное объяснение о том, как их силы можно привлечь на Землю и вложить в земные предметы благодаря «магии и божественному культу египтян».[877] Намерение Бруно было достаточно ясным. Он хотел показать, что египетская мудрость появилась раньше древнегреческой и гораздо раньше христианской, поэтому ее следует считать «лучшей религией, лучшей магией и лучшим сводом законов».[878]
В своей главной книге Бруно воспроизводит фрагмент из знаменитой «Жалобы Гермеса». В этом тексте, частично приведенном в главе 8, Гермес Трисмегист говорит своему ученику Асклепию, что египетская религия падет под натиском вторгнувшихся варваров и исчезнет с лица Земли, но Гермес также говорит, что настанет время, когда она будет восстановлена и снова займет почетное место. То же самое утверждает и Бруно: «Превосходная магическая религия египтян вернется. Их нравственные законы придут на смену хаосу современной эпохи, и пророчество будет исполнено…»[879]
