– С твоей стороны, Лоренцо, было глупо отводить глаза от противника. В некотором смысле ты получил по заслугам. – Казалось, дон Маранцалла добродушно посмеивался про себя. – С другой стороны, поистине благородный господин не станет наносить удар, если внимание противника отвлекла какая-то посторонняя помеха. В следующий раз вы оба постараетесь выступить лучше. – Затем он ткнул рукой в направлении Жана, не глядя на него, и продолжил без прежней теплоты в голосе. – А ты, любезный, скройся в саду и подожди там до конца занятия. Чтобы я тебя не видел, пока эти юные господа не откланяются.
Жану показалось, что лицо у него запылало жарче, чем само солнце. Он ринулся прочь и лишь через несколько секунд с ужасом осознал, что опять углубляется в смертельно опасный стеклянный лабиринт. Остановившись в нескольких поворотах от площадки, он неподвижно застыл на месте, полный страха и отвращения к себе. Солнце пекло нещадно, и пот лился с бедняги ручьями.
К счастью, ждать пришлось недолго. Вскоре звон стали утих, и дон Маранцалла отпустил учеников. Они гуськом прошли мимо Жана, уже без доспехов, в расстегнутых жакетах; все явно чувствовали себя спокойно в гибельном лабиринте прозрачных розовых кустов. Никто из них не сказал Жану ни слова: они находились во владениях дона Маранцаллы, а отчитывать простолюдина в чужом доме считалось верхом неприличия. Тот факт, что все мальчики тоже взмокли от пота, а двое-трое обнаруживали явные признаки теплового удара, нисколько не утешил удрученного Жана.
– Эй, ты! – крикнул дон Маранцалла, когда юные аристократы вышли из сада и стали спускаться по лестнице. – Теперь можешь подойти.
Призвав на помощь все свое достоинство – и обнаружив, что достоинства в нем очень мало, – Жан изо всех сил втянул живот и осторожно двинулся обратно на площадку. Дон Маранцалла стоял спиной к нему, лениво поигрывая учебной рапирой, недавно проткнувшей плечо невнимательного поединщика. В его руке она казалась игрушечной, но кровь, блестевшая на острие, была самой что ни на есть настоящей.
– Я… простите меня, сударь… господин Маранцалла. Должно быть, я пришел раньше времени. Я не хотел вам помеша…
Дон круто повернулся – одним стремительным движением, плавным и точным, как ход веррарского механизма, сохраняя зловещую каменную неподвижность торса. Он пристально уставился на Жана, и от холодного пронзительного взгляда этих прищуренных черных глаз мальчика в третий раз за день пробрал ледяной страх.
Внезапно Жан осознал, что находится наедине с человеком, который проложил путь к нынешнему своему высокому положению в прямом смысле слова по трупам.
– Ты считаешь возможным, чумазый, – змеиным шепотом прошипел Маранцалла, – первым заговаривать с таким человеком, как я, в таком месте, как это? С благородным доном?
Жан залепетал было извинения, но голос его пресекся с постыдным сдавленным всхлипом, похожим на влажный чавкающий звук, какой производит моллюск, выдавливаемый из расколотой раковины.
– Если ты просто дурак, я в два счета выбью всю дурь из твоей толстомясой задницы.
Мужчина широким шагом подошел к ближайшей стене стеклянных кустов и вложил окровавленное острие рапиры в сердцевину одного из цветков. Жан, словно зачарованный, в ужасе смотрел, как кровь исчезает с клинка и втягивается в стекло, где расплывается туманными розовыми волоконцами и утекает в прозрачные недра скульптуры. Через несколько секунд дон Маранцалла отбросил в сторону чистую рапиру.
– Так и есть, да? Ты просто малолетний жирный придурок, невесть за каким рожном присланный в мою школу? Грязный нищеброд из Котлища, жалкий высерок какой-то поганой шлюхи?
Поначалу у Жана словно отняло язык. Потом кровь зашумела у него в ушах, как мощные волны, накатывающие на берег, и кулаки сами собой сжались.
– Я родился на Северной заставе! – в бешенстве проорал он, обретя наконец дар речи. – Мои родители держали лавку!
Едва он выпалил эти слова, как сердце у него будто остановилось. Помертвев от страха, Жан спрятал руки за спину, опустил голову и отступил на шаг назад.
На несколько долгих мгновений повисла тяжелая тишина, потом Маранцалла громко расхохотался и хрустнул пальцами – раздался звук, похожий на треск горящих смолистых поленьев.
– Не обижайся, Жан. Я просто хотел проверить, правду ли говорил Цеппи. Клянусь богами, ты парень не робкого десятка. И с характером.
– Так вы… – Мальчик удивленно уставился на дона, начиная понимать, что произошло. – Вы нарочно меня разозлили, сударь?
– Я знаю, сколь сильно задевают твои чувства непочтительные разговоры о твоих родителях. Цеппи мне много чего про тебя рассказал.
– Цеппи не слепец, – медленно проговорил Жан. – Я не послушник. А вы вовсе не… не…
– Не гнусный сукин сын?
Жан невольно прыснул.
– Просто интересно знать, сударь, доведется ли мне еще когда-нибудь встретить людей, которые какими кажутся, такие и есть на самом деле?
– Ты только что таких видел – они вышли из моего сада пару минут назад. И я действительно гнусный сукин сын. Еще до конца лета ты возненавидишь меня лютой ненавистью и будешь проклинать с утра до вечера.
– Ну… такая у вас работа.
– Совершенно верно, – кивнул дон Маранцалла. – Знаешь, я ведь не наследственный владелец Обители Стеклянных роз – она подарена мне герцогом за верную службу. Не подумай, что я не горжусь своим нынешним домом, но… мои родители были даже не с Северной заставы. Я родился на маленькой ферме.
– Да ну?!
– Ага. Но здесь, в стеклянном саду, твое происхождение не имеет никакого значения. Будешь у меня вкалывать до кровавого пота, пока не взмолишься о пощаде, пока не придумаешь новых богов, чтобы взывать к ним о милости. Единственное, что уважает мой сад, – это умение сосредоточиваться. Способен ли ты сохранять предельную сосредоточенность в каждый миг своего пребывания здесь? Способен ли свести все свое внимание в одну точку и жить лишь настоящим мгновением, отрешившись от всех посторонних забот?
– Я… я попробую, сударь. Один раз я уже прошел через ваш сад. Смогу и еще раз пройти.
– Ты будешь делать это снова и снова, сотню и тысячу раз. Будешь бегать между моими розами и спать среди них. Так ты научишься сосредоточивать внимание. Но предупреждаю, некоторые потерпели здесь неудачу. – Дон Маранцалла обвел рукой сад. – Сам видишь, что от них осталось. Там и сям, в стекле.
Жан нервно сглотнул и кивнул.
– И еще одно. Ты тут пытался извиниться, что пришел слишком рано. На самом деле ты явился вовремя. Сегодня я продлил занятие, поскольку склонен идти навстречу этим маленьким говнюкам, когда у них возникает желание немножко покромсать друг друга. Впредь приходи ровно в час пополудни, чтобы уж точно не столкнуться здесь с ними. Им совсем ни к чему знать, что я учу тебя.
Когда-то Жан сам жил в весьма состоятельной семье и одевался не хуже мальчиков, которых только что видел. Сердце у него мучительно сжалось, и он тотчас сказал себе, что причиной тому старая боль утраты, а вовсе не стыд из-за такой ерунды, как патлатые волосы, бедная одежда или даже отвислый живот. Этой самоутешительной мысли оказалось достаточно, чтобы подавить слезы и сохранить спокойное выражение лица.
– Конечно, сударь. Я не хочу… ставить вас в неловкое положение.
– В неловкое положение? Ты меня неправильно понял, Жан. – Маранцалла лениво пнул игрушечную рапиру, звякнувшую о каменные плиты. – Эти кичливые ссыкуны обучаются здесь аристократическому искусству фехтования, с кучей разных благородных правил и запретов на бесчестные приемы. Ты же… – Он повернулся и крепко, но дружелюбно ткнул Жана двумя пальцами в лоб. – Ты у меня будешь учиться убивать.
Глава 7
Из окна
1
Локк в общих чертах изложил свой план во время долгого обеда, прошедшего в тревожной атмосфере.
Был Герцогов день, начало первого пополудни, и Благородные Канальи сидели за столом в своем стеклянном логове. Снаружи с раскаленных небес лились потоки полдневного зноя, но в подземелье было прохладно – до странного прохладно даже для глубокого подвала. По предположению отца Цеппи, Древнее стекло обладало способностью не только поглощать и излучать свет, но и воздействовать на тепловое состояние воздуха.
