Она добрела до своей комнаты, держась за стену. Лена и Вика, разумеется, не спали — сидели над учебниками.
— И где ты была?
— На занятиях.
— Здорово вас гоняют на втором курсе, — с сочувствием сказала Лена.
— Нас будто мало гоняют, — проворчала Вика. — А что еще будет…
И обе согнули спины над текстовыми модулями, а Сашка легла в постель и потеряла сознание.
* * *
Она проснулась рано утром — не позже пяти — оттого, что надо было подниматься и выходить на пробежку. Села на кровати, ничего не соображая, помотала головой и тогда только вспомнила, что обязательных пробежек больше нет, что она учится в институте специальных технологий, что вчера она превратилась в чудовище…
И что Егор оскорблен. Сашка обещала прийти — и не пришла. Он просил впустить его — а она не открыла дверь. И еще была сцена с Женей, ставшая, конечно, достоянием всего общежития.
Посапывали в тяжелом сне соседки. Сашка встала, зажгла настольную лампу и тогда только обнаружила, что ее запястья покрылись чешуей, и шея, по всей видимости, тоже.
Она нашла зеркало. Да: розоватая, перламутровая, мягкая, но с каждой минутой все более твердеющая чешуя.
Вытащила из сумки плеер. Хоть бы не сели опять батарейки; поставила диск, полученный вчера от горбуна. Три минуты сидела, не двигаясь, пропуская через себя тишину, как губка — горячую воду.
Чешуя превратилась в кожу — грубую, обветрившуюся. Все, как обещал Стерх: «Учтите: по утрам возможны рецидивы. Организм во сне, в бессознательном состоянии, станет выходить из-под контроля. Не пугайтесь; я даю вам вот этот диск, он ничего не значит для вашего развития, у него единственное назначение: стабилизировать вас в человеческом теле. Встаете утром, идете в туалет, чистите зубы — слушаете. Даже если чувствуете себя хорошо, все нормально — все равно слушаете. И не надо бояться, Сашенька, самое сложное позади!»
Потерев шею, помассировав запястья, Сашка легла на спину и уставилась в потолок.
Пора подводить итоги. Она вырвалась из «кольца», в которое заключил ее, по воле преподавателей, Фарит Коженников. Она вернула себе человеческое обличье. Она чувствует себя, в общем-то нормально, даже хорошо: сна ни в одном глазу, голова свежая, тело легкое, хоть сейчас выходи на пробежку. Что дальше?
Егор. Сашка обязана загладить свою невольную вину. Должна объяснить, что случилось. Хотя…
Сашка несильно прикусила язык.
Если Егор узнает, что Сашка слушала его «Давай поженимся», как заевшую пластинку…
И ничего ему не сказала о повторяющемся дне…
Но ведь он и не спросил! Костя заметил, что творится неладное, а Егор…
Егору было не до того. Ему надо было собраться, сосредоточиться перед этими словами: «Давай поженимся»… Или он их так сказал, без подготовки? Что называется, ляпнул?
Совершенно ясно было одно: если Егор узнает, что позавчерашний день был для Сашки всего лишь дублем, одним из многих повторяющихся дней — он почувствует себя таким дураком, что никакие хорошие отношения под этим прессом не выживут. Значит, надо молчать. Надо попросить Костю, чтобы молчал тоже… Это в его интересах…
Сашка глубоко вздохнула. Опустила веки. Прислушалась к своему телу: вроде бы все нормально; немножко хочется есть. Вот руки, вот пальцы на ногах… можно ими пошевелить… вот кровать…
Сашка широко раскрыла глаза.
Кровать стала частью ее тела. Почесывался матрас, который давно пора было выстирать. Железные ножки ощущали линолеум, на ощупь он казался мягким и даже теплым. Сашка сглотнула; несколько метров пола под кроватью тоже сделалась частью ее тела. Грубоватой, не очень чистой. Но зато просторной и твердой. Все более, более просторной…
Сашка охнула, прижала кулаки к груди. Вот оно, ее тело. Кровать — отдельно. Комната — отдельно. И отдельно Сашка.
Прошла минута в тишине. По Сакко и Ванцетти проехала машина.
Я не буду больше этого пробовать, сказала себе Сашка. И тут же удивилась: а почему — нет? Разве это неприятно? Разве это постыдно?
Она чуть расслабилась и снова присвоила кровать. Часть пола. Весь пол в комнате. Стены. Она стала комнатой. Чуть качнула белым казенным абажуром… Поморщилась от пыли… Хлопнула форточкой, как хлопают ладонью по колену.
Полетели осколки. Сашка вздрогнула от неожиданной боли, ощущения было сродни тому, какое бывает, если сломаешь ноготь. От звона стекла проснулась Вика и села на кровати.
— Блин… Что это… Ветром форточку разбило? Вот блин, я же вчера закрывала!
Сашка молчала. Она снова вернулась в себя, две руки, две ноги, пот, выступивший над верхней губой, и панически бьющееся сердце. Лена молча помогала Вике загородить форточку подушкой без наволочки.
— Вот же елки-палки… Картоном теперь закрывать? У них стекла не выпросишь… А ветер какой… Ну ладно, полшестого, поспим еще, что ли?
Снова сделалось тихо. Сашка лежала, затаив дыхание, и кровать под нею была кроватью, больше ничем другим.
А что она еще может делать?
А что она сможет делать, когда выучится окончательно? Горбун твердит о блестящих перспективах… Чудесных открытиях… О том, что она, Сашка, феноменальный талант…
Тикал будильник. На самом краю стола, спрятанный под стопкой общих тетрадей, лежал альбом горбуна. Тот самый, что не принес Сашке успеха; Костя был прав. Дело не в диске и не в альбоме, дело в ней, в Сашке. Она справилась с диском.
Интересно, а справится ли с альбомом?
Стерх ничего не говорил на этот счет. Ему было не до того.
Сашка решительно подтянула одеяло и перевернулась на другой бок. Завтра она вернет альбом горбуну. Ни за что на свете не раскроет «фрагменты», не упрется глазами в проклятый «якорь»…
Это интересно. Это, как упражнения для Портнова — сперва невыносимо, а потом затягивает. Теперь, переступив невидимую черту, что увидит Сашка в черном альбоме?
Что именно она увидит?
Приступ любопытства был похож на острый голод. Сашка поворочалась, сминая простыню, потом встала. Ее ногам, в отличие от ножек кровати, линолеум вовсе не казался теплым. Она надела тапочки и подошла к столу. Вот рукописный английский словарь, вот конспект по праву, еще какие-то бумаги…
А вот альбом.
Черные квадраты фрагментов маслянисто поблескивали. И в центре каждого белым созвездием светился «якорь» — три точки.
Сашка открыла самую последнюю страницу. Сконцентрировала взгляд на белом треугольнике в центре и задержала дыхание.
Три точки исчезли. Несколько секунд Сашка висела в черноте, абсолютной, как тишина в наушниках Стерха. А потом из черноты проступил — выпрыгнул, выступил — город, окруженный высоченной стеной до неба.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
