Читаем без скачивания Притча - Уильям Фолкнер

— Да, — сказал он. — Забыл.

Потом повернулся опять, по-прежнему как-то неуклюже, но шел он теперь почти быстро, во всяком случае, прямо, прошел по белому ковру к двери; дверь немедленно распахнулась, вошел адъютант и замер, придерживая дверь; генерал-квартирмейстер шагнул к ней как-то неловко, неуверенно, очень высокий, худой, отчужденный, потом остановился, обернулся и сказал:

— До свиданья.

— До свиданья, — ответил старый генерал.

Другой шагнул еще раз, он был уже почти на пороге и стал наклоняться, словно от долгой привычки выходить через слишком низкие двери, потом остановился почти в проеме, голова его была чуть опущена, даже когда он обернулся не совсем к тому месту, где разряженный, как детская игрушка, старый генерал неподвижно сидел за нетронутой миской супа и еще не раскрошенным хлебом.

— И еще кое-что, — сказал генерал-квартирмейстер. — Сказать. Кое-что еще…

— С Богом, — сказал старый генерал.

— Конечно, — сказал генерал-квартирмейстер. — Именно. Я говорил тебе именно это.

Дверь с лязгом отворилась; первым вошел сержант с винтовкой на ремне, за ним рядовой, держа в руке, словно охотник, протискивающийся через щель в изгороди, невероятно длинную из-за примкнутого штыка винтовку. Они встали с обеих сторон двери, тринадцать арестантов повернулись к ней и молча смотрели, как еще двое внесли длинный, с приколоченными скамьями стол из столовой, поставили его посреди камеры и вышли.

— Выходит, решили сперва откормить нас? — спросил один из арестантов.

Сержант не ответил; он ковырял в передних зубах золотой зубочисткой.

— Если принесут еще скатерть, то нужно ждать и священника, — сказал другой арестант.

Но он ошибся, однако появившиеся вслед за этим судки, кастрюльки и прочая посуда (в том числе и котелок, очевидно с супом), а потом третий человек с целой корзиной бутылок и грудой столовой утвари, действовали на нервы почти так же, теперь сержант заговорил, не вынув, однако, зубочистки изо рта:

— Пока подержи. Пусть они хотя бы уберут руки со стола.

Но арестанты еще не собирались бросаться к столу, к еде: они лишь стояли полукругом и переминались с ноги на ногу, пока третий дневальный расставлял на столе вино (там было семь бутылок), а потом принялся за чаши, бокалы, если их можно было так назвать, — жестяные кружки, взятые в столовой, несколько треснутых стаканов, два сосуда из разрезанных пополам фляжек.

— Не извиняйтесь, гарсон, — сказал остряк. — Достаточно того, что внизу у них есть дно, а сверху отверстие.

Дневальный торопливо отступил к двери вслед за первыми двумя и скрылся в коридоре, рядовой со штыком снова просунул свое семифутовое оружие в дверь и повернулся, придерживая ее для сержанта.

— Ладно, гады, — сказал сержант, — свинничайте.

— Отвечайте за себя, мэтр, — сказал остряк. — Если уж нам приходится обедать в зловонии, мы предпочитаем, чтобы оно было нашим собственным.

Потом внезапно, с неожиданным единодушием, действуя словно не по плану, по сговору, даже не по сигналу, а по налетевшему, будто ветер, наитию, они напустились на сержанта, или даже не на сержанта, не на охранявших их людей, а только на винтовки, штыки и стальные двери с засовом; не двинулись, не бросились, а закричали — крик был хриплым, громким, без слов, не угрожающим и не обвиняющим; это было просто хриплое, единодушное утверждение или отрицание, продолжавшееся еще секунду-две после того, как сержант вышел, снова лязгнув дверью. Потом они умолкли, однако не бросились к столу, они все еще мешкали, стоя возле него полукругом, почти робко, подрагивая ноздрями, словно кролики при запахе еды, грязные, немытые, все еще пахнущие передовой, неуверенностью и, может быть, отчаянием; в их обросших лицах не виднелось ни тревоги, ни злобы, лишь изнеможение — это были лица людей, которые уже вынесли не только больше, чем ожидали, но больше, чем считали для себя возможным, понимали, что это еще не все, и — с каким-то изумлением, даже с ужасом, — что, сколько бы им еще ни предстояло, они вынесут и это.

— Давай, кап, — раздался голос. — Приступим.

— Ладно, — сказал капрал. — Налетай.

Но спешки, торопливости не было по-прежнему. Просто образовалась давка, толчея, свалка, почти ребячливая, но не из-за голода, пустых желудков, скорее из-за нарочитой бесшабашности людей, ходивших — по крайней мере до сих пор — в ногу, которым независимость казалась чем-то вроде полузабытой волшебной сказки, и даже ругань их была ребячливой, безличной, равнодушной, лишь сдавленной, когда они втискивались на приколоченные скамьи, пятеро с одной стороны, шестеро с другой, напротив, двенадцатый принес для капрала единственный в камере стул, поставил его во главе стола и сел на свободное место с краю, как Заместитель Председателя в задней комнате диккенсовской таверны, — приземистый, сильный, обветренный человек с голубыми глазами, рыжеватой шевелюрой и бородой бретонского рыбака или капитана собственной крепкой и надежной лодки — несомненно, возящей контрабанду. Капрал разливал суп по мискам, а они передавали их из рук в руки. Но жадности по-прежнему не было. Ощущалась какая-то нетерпеливость, но спокойная, почти бесстрастная, они сидели, держа сухие ложки поднятыми вверх, как экипаж лодки — весла.

— Похоже, дела плохи, — сказал один.

— Хуже того, — сказал другой. — Серьезны.

— Это отсрочка, — сказал третий. — Стряпню нам готовил явно не механик из гаража. И если они взялись за все эти хлопоты…

— Перестань, — сказал бретонец. Сидящий напротив него был невысоким и очень смуглым, челюсть его пересекал старый шрам. Он что-то торопливо говорил на почти неразборчивом средиземноморском диалекте — мидийском или баскском. Они поглядели друг на друга. Внезапно заговорил еще один. Выглядел он как ученый, чуть ли на как профессор.

— Он хочет, чтобы кто-нибудь прочел молитву.

Капрал взглянул на мидийца.

— Ну так прочти.

Тот снова произнес что-то неразборчивое. И снова похожий на ученого перевел:

— Он говорит, что не знает молитв.

— Кто-нибудь знает молитву? — спросил капрал.

Они снова переглянулись. Потом один сказал четвертому:

— Ты ходил в школу. Прочти.

— Он ходил слишком быстро и не слышал ее, — сказал другой.

— Тогда прочти ты, — сказал капрал четвертому. Тот быстро отбарабанил:

— Бенедиктус. Бенедикте. Бенедиктиссимус. Сойдет?

— Сойдет, Люлкж? — спросил капрал мидийца.

— Да, да, — сказал мидиец. И они принялись за еду. Бретонец взял одну из бутылок и показал капралу.

— Разливать?

— Разливайте, — ответил капрал.

Шесть рук разобрали остальные бутылки; они ели, наливали и передавали вино другим.

— Насчет отсрочки, — сказал третий. — Они не посмеют казнить нас, пока эта стряпни не будет съедена. Подобным оскорблением тому, что мы считаем первым из искусств, возмутилась бы вся нация. Как вам понравится такая мысль? Мы разделим жратву, будем есть поодиночке, каждый в определенный час, это тринадцать часов; и благодаря этому проживем», почти до завтрашнего полудня…

— …когда нам снова подадут еду, — сказал другой, — мы оставим ее на обед, а обед на завтрашний вечер…

— …и будем есть, пока не состаримся до того, что уже не сможем есть…

— Тогда пусть и расстреливают нас. Кто против? — сказал третий. — Нет. Эта сволочь сержант явится сюда сразу же после кофе с наряженной для расстрела командой. Вот увидите.

— Нет, попозже, — сказал первый. — Ты забыл, что мы считаемся и с первой из добродетелей. С бережливостью. Они подождут, пока мы переварим еду и испражнимся.

— Зачем это им? — спросил четвертый.

— Удобрение, — сказал первый. — Вообразите себе уголок того огорода, удобренный концентратом нашей жратвы…

— Навозом изменников, — сказал четвертый.

У него было неистовое и мечтательное лицо мученика.

— В таком случае не будут ли маис, фасоль, картофель расти в обратную сторону или хотя бы прятать голову, если не смогут скрыть ее в земле? сказал второй.

— Перестаньте, — сказал капрал.

— И не только уголок того огорода, — сказал третий. — Падаль, которую мы завтра завещаем Франции…

— Перестаньте! — прикрикнул капрал.

— Христос отпустит нам грехи, — сказал четвертый.

— Прекрасно, — сказал третий. — Мы тогда сможем наведаться к нему. Ему незачем бояться мертвецов.

— Угомонить их, кап? — спросил бретонец.

— Будет вам, — сказал капрал. — Ешьте. Потом до самого утра будете жалеть, что нечего положить на зуб. Отложите свою философию до того времени.

— Тоже мне остряк, — сказал третий.

— Тогда мы будем голодными, — сказал первый.

— Или страдать несварением, — сказал третий. — А за сегодняшний вечер мы слышали не так уже много веселого.