собственных глазах его будет караулить мысль, что Карпухин пришел к своей вершине слишком легким путем, не требующим ни творческого напряжения, ни особых душевных качеств. Что вообще из него получится?
Возможно, прежде чем окончательно стать невропатологом, он будет еще и штангистом. Надо купить гантели и узнать, какова сумма трех движений (мировой рекорд) для легкого веса. Только не охладеет ли он к штанге сразу после первого рекорда?
Он вздохнул с облегчением, когда увидел, что Маша стала переливать третий шприц и что поршень идет хоть медленно, но без напряжения.
И вдруг кровь из его иглы перестала капать.
Все, конец — в игле образовался сгусток. Сейчас надо извлечь иглу, попытаться вытолкнуть тромб с помощью ширина и снова попасть и вену. А тем временем наверняка затромбируется игла в вене Чистякова. Черт, вряд ли шестьдесят кубиков компенсируют потерю крови.
Сестра повернулись к нему растерянная, на лбу и на носу рябинки пота.
— Не идет! — крикнула она.
Шприц был пуст только наполовину. Под кожей в локтевом сгибе у Чистякова образовался синеватый желвак. Как ни осторожна была Маша, все-таки проколола вену.
Повернувшись в сиденье к своему окну, Виталий положил на спинку правую руку. Маша замотала головой. Похоже, начинать заново ей уже не под силу. Тогда он извлек иглу из своей вены, взял у нее шприц, насадил иглу и с силой надавил на поршень. Оставшаяся в шприце, кровь пошла сначала каплями, потом брызнула струйкой. Он отдал ей иглу, устроил поудобнее ноги у дверцы и опять положил на спинку правую руку, затянутую в плече ремнем.
Чистяков устало открыл глаза и что-то сказал. Его рука покорно лежала на белой Машиной сумочке, облитой кровью.
Карпухин не сразу уловил перемену в музыке мотора. Самолет как будто стало тормозить внезапно уплотнившимся воздухом. Малый шаг винта! — мелькнуло в голове Виталия. Это может означать только одно: машина пошла на посадку. Он посмотрел вниз и увидел, что земля приобретает свои живые, переменчивые цвета — зеленое и темно-серое. Он откинулся на спинку. В глазах рябила алая капающая кровь. С закрытыми глазами он почувствовал, как слегка опустился хвост самолета. Толчок. Самолет побежал по полю.
Когда ЯК остановился и, взревев, стал редко вздрагивать мотором, Виталий увидел, как через поле к ним бежит, прижав руки к груди, Саша Глушко. Невдалеке у белого домика разворачивалась «Скорая помощь».
Карпухин выпрыгнул из самолета. Осмотревшись, узнал площадку ДОСААФ.
— Виталька! — крикнул Глушко.
Виталий бессильно прислонился к фюзеляжу.
— У меня, Саша, нервов в организме остался один клубочек, — сказал он, — всего один моточек остался нервов-то…
А теперь давай вернемся
к тому дню, когда нам лучше
всего мечталось
Она затаила дыхание: в коридоре опять послышались шаги соседки. Только теперь Тоня и Николай по-настоящему поняли, чем рисковали.
— Мужчина свихивается, теряя голову, а женщина — не теряя головы, но все равно свихивается, — сказала она с горькой усмешкой.
— Свихивается? — переспросил Николай. — По-твоему, мы с тобой слабые люди?
Он не видел ее лица. Она сидела, отвернувшись к открытому окну, и свет падал на ее волосы.
— Надо будить Сережку, — вздохнула Тоня. — Хочешь кофе?
— Можно без скорлупы?
Она прошла мимо него, и у Николая заныло сердце: в ее глазах стояли невыплаканные слезы.
Когда она стала разливать кофе, Великанов подумал, что говорить об этом уже трудно: что-то стало в их отношениях неприкосновенным, отошло в глубину сердца. «Мужчина свихивается…» — он не мог простить ей этих слов. За ними скрывается стыд и растерянность и желание оправдаться перед собой за то, что не был решен ни один из мучительных вопросов.
Он смотрел на ее побледневшее лицо, на тонкие девичьи руки, разливавшие кофе.
— После войны, — вспомнил он, — мама купила кофейник. Есть было нечего, а она кофейник купила. Нелепый такой, с отбитой эмалью. Я ходил с ним за молоком, стоял в очередях. И вот как-то меня остановила девочка. Схватила кофейник и говорит, что это наш. — Великанов закурил. — Сейчас я подумал: может, это ты была?
Тоня улыбнулась одними губами, вертела на блюдце чашку с кофе.
Почему он не спросил ее о Васильеве? Ведь это так естественно после всего, что случилось. Мужчина, добившись своего, считает, что все границы пройдены и все запреты сняты. Какая же это любовь, если одного вопроса достаточно, чтобы все рухнуло и стало непереносимой болью?
— После войны мы жили в Севастополе, — ответила она.
Он отодвинул чашку. Кофе плеснулся на блюдце, кусочки сахара впитывали в себя коричневую жидкость.
— Тоня, ты не должна уезжать!
— Почему?
— Потому что… Зачем тогда все это? Я не считаю себя свихнувшимся.
— Смотри, — кажется, дождь кончился.
Чему она улыбается? У него перехватило дыхание, когда Тоня взглянула на него. Он уже почти не верил, что видел эти глаза близко-близко. Тогда они были темными, с пугливыми ресницами, а висок казался голубоватым и прозрачным.
— Я хочу, чтобы мы с тобой вернулись к юности, — сказал Николай, подходя к ней. Она прижалась к его груди и всхлипывала. — Мы дали кругаля в жизни и могли заблудиться. А теперь давай вернемся к тому дню, когда нам лучше всего мечталось.
— Это в день рождения Сережки, — вспомнила она.
— А у меня — когда мне предложили остаться в аспирантуре, а я решил ехать в деревню. Самый честный поступок в моей жизни, хотя в аспирантуре я не остался просто потому, что мне надоело мыкаться по квартирам и ругаться с хозяйками.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Если бы мне родиться немножко поумней и повезучей…
Тоня подняла на него заплаканные глаза.
— Мы с тобой сумасшедшие, — сказал Николай. — Давай пить кофе.
Глава XI
Чтобы счастлив был
Карпухин, оттаскай
его за ухи
о мере того как они шли и смотрели на деревья, луна медленно выпутывалась из листвы. А потом она засияла над красноватой крышей хирургического корпуса и к ней потянулись бледные ночные облака.
— Это наша операционная, — кивнул Глушко на большое освещенное окно. — Кого-то оперируют.
Алла прижалась к его плечу. За нитку она держала два красных шарика, которые неизвестно зачем взяла из дома.
— У меня такое чувство, словно я всех их знаю давным-давно.
— Еще бы, я о них только и говорил.
Ее каблучки мелко постукивали в тишине. Иногда она останавливалась. Прикрываясь шариками, смотрела на него хитро и чуточку кокетливо. Он воровато оглядывался, отстранял шарики и целовал
