Буланой и пошагал привычной дорогой, и к обеду дошагал до города, до главной улицы. А надо заметить, что в Благове все дороги вели через эту улицу. Здесь его и увидел проезжавший на такси из аэропорта Веня.
От изумления чуть не вывалился Веня из машины.
— Эй-эй! — закричал он, высовываясь в окно. — Куда?
Но пролетело такси мимо, обдало бронзового идола вонючими выхлопными газами, немало их досталось и на долю Петровича с Буланым — шибануло в нос, помутило сознание. Буланой остановился, задрал голову и громко, на всю главную улицу чихнул — раз, другой, третий. Расчихался и Петрович — и так стояли они в самом центре города Благова и чихали, а когда прочихались, умчалось уже такси с изумленным Веней.
— Что такое! — пожал Веня плечами. — Куда его, шеф, не знаешь?
— Кто его разберет! — шофер оглянулся и понизил голос. — Разное говорят. Одни говорят в переплавку, а другие наоборот, будто бы обратно, на старое место, на пьедестал. Разделились в городе мнения, кипят страсти. Боюсь, как бы не набили друг другу морды.
— Даже так? Даже до мордобоя? Дела‑а! А что, может и гражданская война начаться?
— А и все может быть! Времечко ой-ей! — какое!
— Это верно. Лихое времечко.
Открыл дверь Вене Георгий Николаевич — совершенно трезвый, в выстиранном халате поверх белоснежной сорочки. На груди барином разлегся отлично повязанный галстук, из-под халата ломаной линией стекали стрелки серых домашних брюк. Пахло вроде бы даже французским одеколоном.
— Ого! — изумленно изогнутую, приподнятую изумленно еще в такси бровь Веня так и не опускал и тут вот изгиб этот ему пригодился, — Да ты, Георгий, щеголем! Здравствуй! Профессор дома? Я, собственно, к нему, но и для тебя кое-что имеется! — он выхватил из кожаной через плечо сумки серебристой рыбой блеснувшую бутылку водки. — В холодильник ее, стерву, заморозить! Пока мы с профессором дела обговорим....
— Ни-ни-ни! — загородился от него обеими руками Георгий Николаевич, несчастными глазами в то же время глядя на бутылку. — Ни в коем случае! Завязал, завязал, работаю!
«Что за народ! — крутанулась у него в голове мысль. — Стоит только завязать, как тут же и прут с бутылками! А когда жажда мучила, тогда никого не было!»
— Завязал? И правильно! Хвалю! Ну ее к богу в рай! — Веня ловко пустил бутылку обратно в сумку, и она стыдливо канула в ее кожаное небытие. — Но скажи, так просто взял и завязал? Своей собственной волей?
— Н‑не совсем. Хожу на сеансы к экстрасенсу.
— Что ж, желаю успехов! И — так держать, не поддаваться! Оно ведь и действительно, глупость — пьянство-то!
— Надо работать, — сказал Георгий Николаевич, который никак не мог оторвать взгляда от сумки...
В этот момент Всеволод Петрович вышел из кабинета и несколько суетливо, волнуясь, пожал Вене руку.
— Я ждал вас.
— И вот я — тут, как тут! — они прошли в кабинет, и Веня из той же сумки достал газету, развернул и сунул профессору. — Читайте! Учите, если хотите, наизусть! Это не статья, а эссе, ода! То-то почесываются сейчас в вашем министерстве!
Статья в центральной газете называлась «Туман над городом Благовым» и занимала чуть ли не всю страницу. Всеволод Петрович повертел газету в руках и отложил в сторону.
— Я потом прочту.
— Резонно. В тиши, в одиночестве — резонно. Итак, профессор, как я уже доложил вам по телефону, собирайте чемодан. Там уже завертелось колесо — такие люди о вас хлопочут, на таком уровне — ого-го! Комиссия чуть ли не ЦК собирается к вам в Благов! И, само собой, из Прокуратуры СССР.
— Неужели в нашем государстве таких трудов стоит доказать, что человек невиновен?
— Э-э, бросьте вы! Виновен — не виновен, все это детский лепет. Относительно все это. Любому школьнику, любому новобранцу в армии известно: не за то бьют, что совершил проступок, а за то, что попался. Это стало уже нормой нашей жизни. Вы не виновны, пока не попали на глаза жестокому, многоголовому Дракону, называемому Системой, пока она не распахнула на вас свою пасть. А вот тут уж берегитесь! Стало быть, задача человека в том и состоит, чтобы прожить жизнь и увильнуть от Системы, просочиться меж глав ее законов, параграфов, статей, указов, директив, постановлений, приказов, разъяснений, положений и прочая и прочая! И умереть достойно, незапятнанно.
— Но ведь есть еще и суд совести!
— Суд совести! — хохотнул Веня. — Ну ладно, ну согласен — есть что-то там такое, во всяком случае, должно быть. Но ведь совесть — это от Бога. А Бога у нас отменили, специальным декретом отменили — нет его! А значит, и совесть вроде как бы необязательна. Вот так!
* * *
— От Антона Брониславовича? — Серафим Порфирьевич, маленький суетливый человек, взял бумажку из рук Петровича и оглядел его подозрительно. — Что-то долго ты, дружок, ехал.
— Конь Буланой — не самолет, — сказав такую загадочную фразу, Петрович пошевелился, переступил ногами, отчего воздух в тесном фанерном кабинетике начальника цеха художественной обработки металлов наполнился запахами конюшни, дегтя и еще чего-то старинного, напомнившего Серафиму Порфирьевичу далекое безмятежное детство.
Он еще подозрительней посмотрел на Петровича.
— Ну, показывай товар.
По тесному же коридорчику они направились во двор — Серафим Порфирьевич мелко семенил впереди, Петрович топал сапогами сзади, — открыл Серафим Порфирьевич дверь, глянул, и вдруг отлетел назад, словно сквозняком в открывшуюся дверь его задуло обратно, и он ткнулся задом в живот охнувшего Петровича.
— Ты что это привез?! — заверещал придушенно, оглядываясь. Ты это кого привез?!
— Статуй. Чего велено, того и привез.
— Статуй? Велено? Ай да Антоша! Ай да Антон Брониславович! Стало быть, свинью хотели подложить Серафиму Порфирьевичу Кляпфельду? Стало быть, пошутить изволили? Увози! Увози к чертовой матери! — Серафим Порфирьевич забежал Петровичу за спину и стал выталкивать его двумя руками. — И скажи своему начальнику, что так порядочные люди не поступают! Скажи, что я плюю в его холеную харю!
— Ты... это..., — уперся Петрович, — не велено возвращаться!
