В сих обстоятельствах взошли мы линиею на курган, неподалеку от обеих сих верховьев находящийся. Тут пришло мне в мысль испытать, не могу ли я Рыбина соблазнить и добром убедить к тому, чтоб он шел на конец той вершины, которую я вздумал назвать речкою Паникою; и для того, увидя, что он с кургана повернул налево и на настоящую Панику, стал ему говорить: «Слушай Рыбин! хочется ли тебе наконец белые столбы ставить и чтоб я перестал спорить и дал тебе далее межевать, как ты хочешь формальною межою?» — «Как, сударь, не хотеть! отвечал он: я бы молебен отслужил, если б только дозволили>. — «Когда так, — сказал я далее: — так поди не на эту, а вон на ту вершину, так я тебе там и дозволю поставить белой столб, и речка будет бесспорною. А здесь, сказываю тебе наперед, что опять будет спор». Обрадовался Рыбин сие услышав, ж как черные столбы и беспрестанной спор ему наскучил, и ему чрезвычайно хотелось белых, то задумался он и едва было едва не согласился. Но как–то не посмел учинить сего без воли своего господина, и для того упросил межевщика, чтоб на сем месте межу в тот день кончить, а между тем хотел съездить на хутор к Пашкову и спросить, и надеялся, что он прикажет. «Очень хорошо!> сказал я: «так поезжай же, не пожалует ли сюда и сам Петр Егорович? дело бы может бы лучше было».
Таким образом кончился сей достопамятной день и мы ночевали в расположенном неподалеку от межевщика ставе, подле верховья речки Паники. Тут между тем, покуда готовили нам ужин, была у нас опять превеликая комедия с господином Свитиным. Он во весь день не преставал сердиться ж ворчать; и так и веселье находило на него голоменами. Но ввечеру скалозубы его так раззадорили, что гнев его был уже преужасный и простирался до того, что доставалось, и самому мне от него на лапу. Он, ругая всех, не щадил и меня. Да, спасибо, никто не сердился, да и сердиться на такого человека было не можно. Долго мы над ним хохотали; но наконец вздумалось мне с ним сыграть комедию. Я притворился будто мне ворчанье его досадно и будто я рассердился. Ну–ка я давать на него окрики, а потом, рассердясь будто, пошел прочь и не хотел более иметь никакого дела, а говорил, чтоб он с сего времени сам что знал, то делал и защищал всех. Не успел я сего сделать и отойтить, как приступили к нему скалозубы: «Ну, что ты теперь, Василий Кузмич, наделал?» говорили они ему: — «и каких бед накутил? Ну, что нам делать, когда Андрей Тимофеевич отступится и от нас уедет? пропадешь ты, а с тобою вместе и все мы», и так далее. Сперва всё сие его не трогало, но ночью раскаялся наш старик и вздумал меня просить о прощении и уговаривать, чтоб я ему вину отпустил и перестал сердиться, хотя я никогда и не начинал того. И то–то было смешно смотреть, как была у нас мировая и как обрадовался он, услышав, что я его будто прощаю. Он обнимал меня, целовал в голову и в глаза и называл неведомо чем, и давал клятвы и обещания быть с того времени спокойным. Однако, обещание сие не более получаса продолжалось, но тотчас взошла на него опять ипохондрия и он пылал уже гневом и досадою на меня, и на всё в свете.
Но теперь дозвольте с окончанием повествования о сем кончить и письмо сие, а дальнейшее предоставить письму последующему, и сказать вам, что я есмь и прочее.
(Декабря 22 дня 1808 года).
Письмо 166–е.
Любезный приятель! Приступая теперь к описыванию происшествий третьего дня нашего межеванья, случившегося в 4–е число сентября, начну тем, что мы не сомневались в том, что Рыбин уговорит Пашкова выехать к нам самому, или по крайней мере велит вести на помядутую мною вершинку. Однако, мы в обоих сих ожиданиях обманулись. Рыбин, возвратившись по утру с хутора, сказал нам, что, вместо всего нами ожидаемого, боярин его только прибил за то, для чего он, увидев, что мы свою землю называем государевою, не вел он своего отвода по самые дворы наши, говоря: пускай же бы они всю свою землю называли государевою. Сего, как выше упомянуто, боялся я и сам неведомо как и в отвращение всего того и принужден был употреблять тогда и волчий рот, и лисий хвост, и не только дивился, но и благодарил Бога, что не пришло сего ни Рыбину, ни межевщику в голову, и что бы им легко можно было сделать. Однако дело сие и вся опасность благополучно и, к крайнему моему удовольствию, миновалась и весь гнев Пашкова был уже поздний и тщетной: отрезанный от хлеба ломоть приставить было уже не можно и случай был упущен. Мы смеялись уже тому тогда и радовались, что так сделалось и что Рыбин дал себя мне поводить, как рыбку на удочке. А то в самом деле было б нам тошно лихо, если бы догадался он и повел далее влево к вашим деревням. Мы принуждены б были называть и родные наши земли государевою землею, или до крайней мере связать свою дачу с его спором, и претерпели бы от того ужасное зло и убыток. А тогда удалось вам откататься, как лисице от охотников и собак, не потеряв более 50 или 60 десятин пашни, но о которых никто и не охнул. Сей случай доказал тогда всем нашим, сколь великое, хитрое и преполезное для всех дело я сделал. Боже мой! сколь многие приносили мне были тогда благодарения; и сколь многими осыпали меня все похвалами! Куда и к кому я ни обращался, всякой благословлял только меня и желал, чтоб дал мне Бог здоровье и прочее.
Признаюсь, что приятно было мне все сие слышать, и что чувствовал я от того то неоцененное удовольствие, которое может иметь человек, делая добро людям.
Но я пойду далее. Господин Пашков, услышав, что всему неудачному его межеванью был никто иной, как только один я причиною, досадовал на меня чрезвычайно и не смога в рога, вздумал мне мстить такою местью, которой я только смеялся, а именно: он велел поверенному своему внесть в полевую записку возражение на меня, что я вышеупомянутую землю распахал будто бы в его дачах и без всякого канцелярского отвода. Межевщик по простоте своей за сие и уцепился; но я в один миг все их замыслы в ничто обратил, записав, что мне канцелярского отвода было и не надобно; но что мне по силе указа велено самому взять во владение и владеть до прибытия землемеров. Итак, возражение Пашкова сделалось одним только пустословием, и мы тому только смеялись.
Поболтавши сим образом немного, начали мы межевать. Рыбин повел на свою вершину и извинялся, что ему так неотменно приказал господин его. И спасибо, что он не велел иттить, куда я требовал. После увидел я, что для меня было бы хуже, если б он туда пошел. Но тогда, не предвидев будущего, чувствовал я некоторую досаду и положил, что ни будет, а речку на удачу оспорить, и помышлял уже о том, что сказать, когда придем к речке.
Как расстояние от кургана до верховья речки Паники было не велико, то дошли мы скоро до оного. Пришедши туда, дал я, по обыкновению моему, волю Рыбину говорить и называть все, как хочет, а сам не говорил до времени ни одного слова. Сие место было пограничным трем дачам, то есть, нашей, Пашковской и тамбовца Луки Черного, и я не сомневался, что Рыбин, назвав сию речку Паникою, скажет, что с сего места начинается направо и налево земля Черного, и что он повернет отвод свой вправо на Козьи–рожки, так как сказано в отказных книгах. Но сколь я удивился услышав от него совсем противное, а именно: он, назвав сие место верховьем речки Паники, объявил только о правой стороне, что тут начинается земля Родивона Черного, но которую продал он его помещику, и что он с сего места поведет вниз по речке Панике по полюбовному с ним, Черным, разводу и по силе купчей, а влево–де за речкою земля шадских помещиков. Оба сии обстоятельства были мною непредвидимы, и я чрезвычайно обрадовался, увидев, что он самым тем новой великой и для нас весьма полезной болтун и погрешность сделал; ибо чрез то подал мне сам на себя оружие и легчайший способ связать и купленную им у Черного землю с нашим спором, а потом испортить отвод и Черновской дачи, которой меня всего более беспокоил, ибо он назвал левую сторону неправильно и, вместо того, чтоб назвать землею Черного, назвал нашею.
