Ахау Грома, порази моего врага, ударь его огненной стрелой, Ахау Тверди, засыпь прахом его лицо, сдави грудь его камнем, Ахау Тьмы, распусти свое опахало, пусть бродит он вечно во мраке, Ахау Ветра, подними бурю, брось в глаза ему пыль и пепел, Ахау Пламени, нашли своих алых быков, пусть бегут они по его следам, Ахау Вод, высуши ручьи и реки, чтоб истомился он от жажды, Ахау Воинов, лиши его силы, развей отвагу, сделай моей добычей…
То была древняя воинская песня-заклятье, родившаяся в Серанне задолго до Пришествия Шестерых, в те времена, когда на всем континенте властвовали демоны, повелители жизни и смерти, громов и бурь, вод и ветров, птиц, рыб, животных и людей. Теперь эти прежние божества отступили во тьму и, полузабытые, прятались в густых лесах севера, таились в жаркой сельве, скрывались на вершинах неприступных гор, изгнанные из городов сияньем новой веры. Звероподобные и кровожадные, они уходили из людской памяти, таяли, исчезали, как предутренний туман, забывались и умирали. Песня, однако, жила; и эта песня, и многие другие, хоть никто из простых людей Серанны не мог уже назвать истинные имена Ахау Грома или Ахау Пламени, Ахау Вод или Ахау Ветра. Сила их перешла к иным богам — возможно, не столь могущественным, но бесконечно более милосердным и мудрым.
И когда голоса смолкли, Саон, санрат одиссарцев, будто подтверждая это, сделал священный знак, а затем произнес гулким басом:
— Думаю, молитва наша донеслась до Кино Раа, ибо сотворена она от чистого сердца и прозвучала так громко, что боги могли расслышать ее, не напрягая слух. Пусть же случится с врагами все, о чем мы пели; пусть настигнет их гнев Тайонела по обе стороны Бескрайних Вод, пусть секира Коатля рухнет на их шеи, и пусть Мейтасса отвернется от тех, кто желает нам зла. Хайя!
— Хайя! — выкрикнули воины, а кое-кто проревел боевой одиссарский клич: — Айят!
Затем сверху раздалось негромкое покашливание, и Чоч-Сидри, оставив под надзором Хомды-северянина свои бумаги и перья, соскользнул с помоста на палубу.
— Должен огорчить тебя, почтенный санрат: хоть пели вы громко и с чувством, песня ваша канула в океане, а не взлетела в просторы Чак Мооль. Ибо, во-первых, боги не любят песен-проклятий, а во-вторых, нельзя назвать твои слова молитвой. Мне кажется, смысл молитвы тебе непонятен: ты считаешь молитвой просьбу, обращенную к богам, а это не так. Вполне понятное заблуждение для воина.
Саон нахмурился. Он был ветераном, человеком зрелым, отпрыском младших вождей хашинда, и в жизни своей повидал всякое, и хорошее, и дурное. Как говорится, ел сладкий земляной плод и ел горький, пил воду из чистого ручья и из грязного болота — а случалось, обходился и без еды, и без воды. Видом своим и выправкой он напоминал Аскару с Кваммой, но, вероятно, был образованней их — принадлежащие к знати хашинда, даже не самой родовитой, непременно обучались в храмовой школе. Значит, он постиг не одно лишь искусство чтения и письма, но и многое другое: разбирался в барабанных кодах и сигналах боевого горна, умел не только сражаться, но и управлять войсками, мог обработать рану не хуже опытного лекаря, изучил описание земель, лежавших к югу, северу и западу от Серанны, а также населяющих их племен. И ему наверняка доводилось читать три первые книги Чилам Баль и слушать наставления жрецов, разъяснявших смысл божественных заветов! А потом он не раз толковал о них со своими воинами, испрашивал милости у Ахау Одисса и других богов — милости и победы, победы и защиты от вражеского оружия и враждебных чар. Ему ли не знать, что такое молитва!
Все это было написано на сильном, с резкими чертами лице Саона; он открыл было рот, чтобы возразить жрецу, но Чоч-Сидри мягким движением руки остановил его:
— Не спеши, почтенный. Давай спросим людей — о чем они думают, обращаясь к богам? И зачем им нужны боги? Чтобы охранить очаг? Защититься от беды? Обрести удачу? Найти верный путь на суше и в море? Или боги нечто большее, чем охранители, защитники и податели милостей? Что скажешь ты? — Карие глаза Чоч-Сидри остановились на коренастом полуголом кейтабце, с шеи которого свисало ожерелье из перламутровых пластин. Дженнак припомнил, что звали его Данго, и был он старшим над десятью воинами в абордажной команде «Тофала».
Данго запустил огромную пятерню в волосы и сморщил лоб:
— Не часто я говорю с богами, аххаль. Но если случается такое, то перво-наперво надо выбрать бога, который подходит к случаю. Ежели дело торговое, я советуюсь с Одиссом, а коль ноют кости — с Целителем Арсоланом. Сеннам даст совет, как найти дорогу в море… Ну, а если боишься шторма… хмм… Тут уж лучше потолковать с Паннар-Са!
Чоч-Сидри негромко рассмеялся; казалось, упоминание Морского Старика, древнего кейтабского демона, совсем не озадачило его. Он ткнул пальцем в ближайшего из людей Саона, хмурого рослого кентиога с иссеченным шрамами лицом.
— А о чем говоришь с богами ты? И кто из них тебе ближе? Тайонел? Арсолан? Сеннам?
— Да простят они меня, и Мейтасса с Одиссом тоже! Но я чаще обращаюсь к Коатлю, ахау воинов. Я советуюсь с ним, когда точить меч, а когда приготовить побольше стрел или мази, что заживляет раны. Когда-нибудь он даст мне последний совет — натянуть новые сапоги и собираться в дорогу! В Чак Мооль, я хочу сказать!
Он хрипло расхохотался.
— Вот! — со значением произнес Сидри, оборачиваясь к Саону. — Речь идет о совете! Ибо смысл молитвы в том и заключен — посоветоваться с богами! Испросить у них не милости, не помощи и не погибели врагам, но мудрого совета! Лишь слабые надеются, что боги даруют им удачу, победу и высокую сетанну, а ты, Саон, не слаб. А потому запомни: сильным дозволено просить лишь об одном — о милосердии к усопшим. О том, чтобы они ушли в Великую Пустоту не дорогой страданий, а тропами из лунных лучей и радужных шелков.
Саон крякнул и потер побагровевшие щеки ладонями, столь же большими и мозолистыми, как у кейтабцев. Правда, не весла и канаты оставили след на них, а рукоять меча, топорище секиры и древко копья- но в том ли суть? Руки его могли справиться и с веслом, и с канатом; и сам он казался надежным и прочным, будто гранитные скалы на берегу Ринкаса.
Но сейчас санрат был явно смущен. Оглядев своих воинов, он поправил окольцевавший предплечье браслет и пробормотал:
— Наверное, ты прав, Чоч-Сидри. Человек не должен выпрашивать у богов то, что способен сотворить сам, иначе Кино Раа только и делали бы, что выполняли наши просьбы. Ведь человек ненасытен! Стоит даровать ему одну милость, как он уже требует другой, забывая, что и богам нужно поесть, поспать, а иногда и присесть за кустами!
Одиссарцы ухмыльнулись; кейтабцы, более непосредственные, расхохотались. Потом один из них — Руен, стрелок из катапульты — спросил:
— Скажи, аххаль, властвуют ли наши боги в тех краях, куда мы держим путь? Или там они всего лишь духи, лишенные сил и божественной сущности? Услышат ли они нас? И подадут ли совет? Пусть не каждому черепашьему яйцу на этой посудине, но хотя бы нашим светлорожденным вождям?
Руен посмотрел в сторону хогана Чоллы Чантар, затем склонился перед восседавшим на циновке Дженнаком. Кейтабцы за его спиной откликнулись дружным гулом; очевидно, этот вопрос был всем интересен и беспокоил всех. Люди страшились остаться без покровительства своих богов, без их совета и поддержки, и взгляды их невольно обращались к светлорожденным потомкам Шестерых. Хорошо бы сотворить чудо, подумал Дженнак; какое-нибудь маленькое чудо, что укрепило бы сердца людей и подняло их дух. Но творить чудес он не умел и даже о своих пророческих видениях мог только рассказать, но не показать их, как сделал некогда Унгир-Брен на водной глади. Впрочем, хоть Унгир-Брен был далеко, рядом находились его глаза, уста и уши.
