– Каждый понимает, как он хочет, – уклонился от прямого ответа Кольцов.
– И знаешь, что я теперь решил? Сменяю коня. Кому-то он пригодится на парадах красоваться. А мы на выменянных лошадках будем молоко детишкам возить.
Глава восьмая
Время перевалило за полдень. Заболотный спросил у вышедшей на крыльцо жены:
– Ну как? Дела порешала?
– Мы с Абрамычем всегда понимаем друг дружку. Пообещал пару ящиков мыла на днях завезти.
– Абрамыч знает, что в хозяйстве прежде всего нужно, – одобрительно сказал Заболотный и спросил: – Гостей накормила?
– Отказались. Абрамыч сказал: они с тем, вторым, по Основе прогуляются.
– Корми детишков. А мы опосля, когда те двое вернутся.
Они вошли в дом. Заболотный повел Кольцова по узкому коридору. По пути заглядывали в комнаты.
Судя по всему, дом строился для большой, но не богатой семьи. Комнат в нем было много, но все они были маленькие. В каждой из них Заболотный разместил по шесть кроватей. Прикроватные тумбочки вынужден был вынести в коридор, от этого коридор сделался невыносимо узким.
– Тесновато, – заметил Кольцов.
– И я о том же, – согласился Заболотный. – Ответь мне, как дите к порядку приучишь, когда у него для жизни никакого простора. Сейчас пока еще ничего. Пока еще погода спасает: набегаются по двору, потом спят как убитые. А через неделю-две, когда морозные ветры задуют, снегов наметут. Как им тогда жить в такой тесноте?
– Это ты у меня спрашиваешь, – сказал Кольцов.
– Я – размышляю. И уже не один день.
– Ну и размышляй. Тут вокруг тебя много брошенных домов. Большинство хозяев уже никогда сюда не вернутся. Не жди, когда дома превратятся в руины. Не мне тебя учить. Ты же – хозяин, – и Кольцов насмешливо передразнил Заболотного. – «Размышляю».
– Думаешь, только размышляю? Я уже до многого додумался. Сам, заметь. Без всяких советчиков обошелся.
Они вошли в единственную, самую большую во всем доме, комнату. Вдоль стен здесь стояли стулья самых разных фасонов и стилей. Видимо, их собирали в покинутых хозяевами домах. А посредине комнаты, как памятник достатку, блестел лаком небольшой кабинетный рояль.
– Тоже в брошенных домах нашли? – спросил Кольцов.
– Феликс Эдмундович подарил. Он у них в ВЧК в какой-то кладовке стоял. Видать, от прежних хозяев. На нем, может, сам добровольческий генерал Ковалевский играл. Не помнишь?
– Не было у нас рояля. А может, не во все кладовки заглянули… А ты-то играешь?
– А чего ж! – не оробел Заболотный.
Он поднял рояльную крышку, открыл клавиатуру. И стоя, одним пальцем, простучал по клавишам. С трудом можно было угадать мелодию «чижика-пыжика».
– И это весь твой репертуар? – насмешливо спросил Кольцов. – Так и я умею.
– Вот! В этом вся проблема. Детишков надо не только кормить и одевать. Их учить надо. Мне сюда люди нужны. Учителя. Чтоб не только арифметике или, там, чистописанию учили. Но чтоб, к примеру, и музыке. Такую ставлю перед собой задачу.
– Вполне разумная задача, – поддержал Заболотного Кольцов. – Новой России потребуются новые люди. А где их взять, новых?
– И я так размышляю. Считай, мы как та же фабрика. Только там, к примеру, рояли изготовляют, а мы – новых людей. А учителя – это те же инструменты. Плохим инструментом хороший рояль не сладишь. Будет куча досок да моток проволоки.
– Может, и не очень точно рассуждаешь, но, в общем-то, правильно. Насчет новых людей, – согласился Кольцов. – Я с тобой тоже хочу приблизительно о том же поговорить. О человеке, который со мной приехал.
– Этот, в малахае? Он разве не из чекистов? – удивился Заболотный. – Я думал, раз с вами приехал… Ну и в чем проблема?
– Хочу тебя просить пригреть его у себя в «коммуне». В смысле: возьми его к себе на работу.
– А что он может?
– Все.
– Так уж и все?
– Он на моих глазах сложнейший сейфовый замок в салон-вагоне самого Слащева вскрыл. Так что, как я понимаю, он человек технически образованный.
– Так он этот… фармазон, что ли? Или как там у них – «медвежатник»? – продолжал выспрашивать Кольцова вконец ошарашенный Заболотный.
– Не стану от тебя скрывать, был он «медвежатником». И не только. В молодости. Но с возрастом что-то оказалось уже не под силу, о чем-то задумался, многое понял.
– Он понял? Или это ты думаешь, что он понял? – жестко спросил Заболотный.
– Не просто так говорю. Он у меня проверку прошел. И, надо сказать, серьезный экзамен выдержал.
Кольцов убеждал Заболотного, но даже сам чувствовал, что слова его звучали крайне неубедительно и что это предложение Заболотному совершенно не нравится. И он понимал его. У Заболотного в «коммуне» были далеко не все такие домашние дети, как Катя и Николай. Большинство из них, оставшись без родителей или по каким-то другим причинам покинувшие дом, давно жили на улице и промышляли воровством. Воровали от безысходности: кушать-то хочется каждый день. Заболотный у каждого из них потребовал клятву, что навсегда забудут о своем прошлом. И вот появится в «коммуне» такой Миронов, профессиональный вор, и, не исключено, станет для некоторых детишек кумиром, увлечет их воровской романтикой, перетянет на свою сторону.
Заболотный ничего не отвечал Кольцову, тяжело молчал.
– Понимаю тебя, Павло! – продолжил уговаривать его Кольцов. – И все же прошу: приюти его! Пригрей! Никогда не ходил с протянутой рукой. А тут протягиваю руку, прошу: помоги спасти его. Он много настрадался, переосмыслил свою жизнь, и верю, он еще сможет стать не только хорошим, но и нужным людям человеком.
– Ну что ж… Ну ладно… Кто б другой просил – отказал бы. Но ты! – не очень охотно согласился Заболотный и тут же твердо предупредил: – Но если что, сам понимаешь – своей же собственной рукой выкину его на улицу. А вдруг что сурьезное, без всяких там сожалениев отдам его под трибунал. Если устраивают тебя такие мои условия, я согласный.
– Спасибо, Павло. Я надеюсь, ты еще когда-нибудь мне за него спасибо скажешь.
– В народе как говорят? – Заболотный задумчиво простучал на рояле «чижика-пыжика». – Дай-то, Боже, нашему телятку волка съесть.
Дни зимой короче воробьиного скока. Едва рассветет, глядишь, уже вечереет. В залу, где они сидели, потихоньку закрадывались сумерки.
Они уже обо всем переговорили и теперь ждали загулявших где-то в поселке Гольдмана и Миронова.
Кольцов подумал, что Гольдман неспроста увел Миронова с собой. Вдали от суеты, в тишине он надеялся обстоятельно поговорить с Мироновым и выяснить, чем дышит, какую ценность представляет собой этот человек. Вероятнее всего, он делал это для того, чтобы уберечь неопытного в обычных житейских делах и легковерного Кольцова, который безоглядно кладет за Миронова свое доброе имя, от больших неприятностей.
