— Ой, как интересно! — всплеснула руками Галя, с нескрываемым восхищением глядя на Михаила. — И вам не страшно? Правда, ужасно глупый вопрос? — Она рассмеялась. — Но я, знаете, такая трусиха! Папа меня прямо ошеломил вашей профессией. Значит, вы работаете в милиции, да?
— В уголовном розыске, — уточнил Михаил. «Милиция» показалась ему сейчас чем-то слишком прозаичным и грубоватым.
В этот момент Плышевского кто-то окликнул, и он с улыбкой сказал:
— Простите, друзья. Вы тут погуляйте пока.
Когда он отошел, Михаил нерешительно предложил:
— Давайте, действительно, пройдемся.
— Конечно, давайте, — весело согласилась Галя.
Он осторожно взял ее под руку и при этом ощутил такой трепет, что невольно сказал самому себе: «Ну, вот, кажется, разбился о риф, тону», — и радостно улыбнулся.
— А чего вы улыбаетесь? — лукаво спросила Галя.
— Просто рад, что вас встретил, — признался Михаил. — Товарищ меня подвел, и вот скучал тут один.
— Да? А я знала, что вы будете, и ужасно хотела посмотреть на живого сыщика. — Она засмеялась и, чуть покраснев, добавила: — Ужасно глупо, да?
Это «да» получилось у нее так мило, так искренне и по-детски наивно, что Михаил вдруг почувствовал необычайный прилив нежности к этой девушке. Рука его дрогнула, и Галя почти машинально прижала ее к себе.
— Вы мне расскажете что-нибудь о вашей удивительной профессии? — с запинкой спросила она.
— Когда-нибудь потом обязательно расскажу, — ответил Михаил, как бы протягивая невидимую нить в их общее будущее.
— Конечно, потом, — тряхнула золотистой головкой Галя и, взглянув снизу на Михаила, весело спросила: — Ну, а как вам нравится пьеса? Смешная эта Аделаида Васильевна, да?
— А Редуткин? — улыбнулся Михаил, с наслаждением поддаваясь ее новому настроению. — Здорово выписан, лихо.
Только после третьего звонка Михаил отвел наконец Галю на ее место, где их поджидал Плышевский. Мужчины обменялись дружескими кивками. Плышевский незаметно, но внимательно взглянул на оживленные лица молодых людей и удовлетворенно подумал: «Клюнул, дуралей! Только бы Галочка не увлеклась им всерьез».
Михаил уже в темноте пробрался на свое место.
В следующем антракте они опять встретились, и снова Плышевский оставил их одних. «Хороший старик», — благодарно подумал о нем Михаил.
— Как это здорово, что в пьесе целых четыре акта! — сказал он Гале.
— Потому что антрактов три, да? — сразу догадавшись, улыбнулась она.
Михаил кивнул головой. Они снова заговорили о пьесе.
— Я ее с удовольствием смотрю второй раз, — заметила Галя. — Как хорошо, что папа уговорил меня пойти!
Только на секунду какое-то смутное подозрение кольнуло Михаила, но он тут же с радостью обнаружил скрытый смысл в словах девушки, означавших, конечно, что Галя рада вовсе не возможности еще раз посмотреть пьесу, а случаю, который свел их здесь. И сам Плышевский в этот момент показался Михаилу симпатичным и простосердечным человеком, готовым ему во всем помочь, человеком, который познакомил его с Галей, который, конечно же, будет его другом.
И, как бы подтверждая это, Плышевский, когда они прощались после спектакля, добродушно сказал:
— Что же ты, Галочка, не приглашаешь Михаила Ильича к нам?
— Правда, — оживилась девушка. — Приходите. Придете, да?
Михаил, глядя в эти милые глаза, ответил:
— Спасибо. Обязательно приду.
Они не заметили усмешки, мелькнувшей на тонких губах Плышевского, они только услышали его голос, все такой же добродушный и приветливый:
— Заходите завтра, Михаил Ильич! Ты, Галочка, будешь свободна?
— Наверно, буду.
— Ну, вот. Кстати, и о делах потолкуем. Ознакомлю вас кое с чем.
По пути домой Михаил снова и снова перебирал все подробности этого чудесного вечера. Внезапно мысли опять натолкнулись на странную деталь: «Почему Плышевский уговорил Галю пойти на этот спектакль второй раз?»
И вот тут-то Козин вспомнил о Коршунове, о том, что завтра надо будет дать отчет о сегодняшнем дне. Ну, положим, не обо всем дне, а только о поездке на фабрику. Михаил почувствовал беспокойство. Он ясно ощутил, что Коршунов не одобрил бы его знакомства с Галей. «Ну и пусть, — враждебно подумал он. — Говорить об этом не обязан. Дело личное. И насчет Олега Георгиевича — тоже. Он, кстати, мне очень пригодится. Потом, когда раскроем преступление, я, конечно, все расскажу. А пока в отчет личные элементы вносить не буду, и вообще не полагается».
Это был первый секрет от начальства, маленький, незначительный, сугубо, казалось бы, «личный».
Так незаметно и начала виться пресловутая «веревочка».
Первым, кого встретил в то утро Козин, придя на работу, был Саша Лобанов. Он окинул Козина внимательным взглядом и хитро улыбнулся.
— Ты, кажется, вчера неплохо провел время без меня?
— Откуда ты взял? — опешил Козин.
Круглое веснушчатое лицо Лобанова светилось скрытым лукавством, голубые глаза, прищурившись, смотрели на смущенного Михаила.
— Он еще спрашивает! А сам сияет так, что вечером может заменить в комнате целую люстру. А может, ты просто влюбился, а? — И, заметив досаду на лице Козина, Саша миролюбиво добавил: — Ну, ладно, ладно, браток, это я так. Пошли. Начальство требует.
В кабинете Гаранина они застали Коршунова, Воронцова и еще нескольких сотрудников.
— Были на меховой фабрике? — обратился Гаранин к Козину.
— Так точно, — бодро ответил Михаил. — Ознакомился с обстановкой. Климашина этого характеризуют плохо: замкнутый, в общественной жизни никакого участия не принимал, вспыльчивый, завистливый. За полгода работы друзей не приобрел, а врагов нажил. Например, поссорился со слесарем Горюновым, избил его. А недели две назад был задержан с поличным при попытке вынести с фабрики очередную шкурку каракуля. Оказал физическое сопротивление охране. Выяснил я еще вот что. Условия работы на складе и система охраны позволяли ловкому человеку, вроде Климашина, совершать систематические кражи. Ревизии на складе проводились редко, от случая к случаю, учет и документация были запутаны. Должен отметить, что сейчас администрация фабрики приняла решительные меры к устранению этих недочетов.
Козин говорил гладко, уверенно и по лицам слушателей чувствовал, что доклад его убедителен. Только Гаранин оставался невозмутимым. Коршунов же проявлял легкие признаки нетерпения. Он первый и стал задавать вопросы, когда Михаил кончил говорить.
— А кто такой этот Горюнов, которого избил Климашин?
— Горюнов? Я же сказал: слесарь! Одно время был у них чемпионом по классической борьбе. Климашин ему все завидовал, сплетни распускал. Ну, а потом Горюнов опустился, стал пьянствовать.
— Вы с ним не толковали?
— Не пришлось. Как раз при мне его не пустили на фабрику: пьян был.
— С кем же вы беседовали там?
— С кем? Ну, прежде всего я решил узнать, как работает охрана фабрики. Беседовал с начальником караула Перепелкиным. Он у них, кроме того, член комитета комсомола.
При этих словах Гаранин и Коршунов незаметно переглянулись. Козин продолжал:
— Потом толковал с главным инженером Плышевским. Он дал очень подробную и вполне объективную информацию. Здорово человек переживает. Вот на этих двух людей, полагаю, и надо опираться в дальнейшем.
— Так, так, — медленно сказал Гаранин. — Действительно, Климашин рисуется неважно. Как думаешь, а? — обратился он к Коршунову. — Что супруга-то его рассказывает?
— Не пришла она вчера, — с досадой ответил Сергей. — Но вот то письмо…
— М-да, письмо, — повторил Гаранин. — Дело в том, — обратился он к окружающим, — что вчера было получено письмо. Факты странные. И представьте, касаются именно тех людей, с которыми вы вчера беседовали, — обратился он к Козину.
— Так что не очень спешите на них опираться, — заметил Коршунов.
— А где же письмо? — недоверчиво спросил Козин. — Надо еще проверить эти факты. Мало ли чего напишут.
— Конечно, — согласился Гаранин, — проверить надо. А письмо здесь. — Он достал из папки распечатанный конверт. — Вот послушайте: «Лично начальнику московской милиции на Петровке. Сообщение. Уважаемый товарищ! Пишут вам механик с меховой фабрики Клим Привалов и ученик граверной мастерской № 14 Долинин Семен. Вернее, пишет с общего согласия последний, т. е. я, Долинин. Сообщаем железные выводы наших умозаключений на основании фактов. Учтите, оба мы комсомольцы не первый день. К тому же Клим работает в бригадмиле, ему, значит, и карты в руки. Ну, а я пока сочувствующий. Лично мы ничего не боимся. Но сообщение это просим держать в секрете. Иначе мы не согласны…»
В этом месте письма все невольно заулыбались, но Гаранин с невозмутимым видом продолжал, и чем дальше он читал, тем серьезней становились лица слушателей.
