Когда в 1957 г. было решено организовать Сибирское отделение Академии наук, то ей дали вакансии для тех, кто согласится поехать под Новосибирск и организовать там научные исследования. 28 марта 1958 года с целевым назначением были избраны 8 академиков и 27 членов – корреспондентов. Они сменили свои уютные московские и ленинградские квартиры на новостройки Академгородка и отправились в Сибирь расширять фронт советской науки.
В дальнейшем, как уже было сказано, подобные инъекции стали обычным делом для Академии наук. Когда был снят коммунистический пресс, и вакансии для Академии более не согласовывались с Совмином и ЦК КПСС, разбухание Академии наук стало по сути неуправляемым.
22 декабря 1992 г. Вице – президент РАН А.А. Гончар признался, что в “последнее время рост численности состава Академии не поддавался контролю” [571]. Как это понимать? Очень просто: на выборы в Академию стали смотреть как бы «сквозь Устав» – избирали более, чем позволяли вакансии, а затем увеличивали их число. Кстати, и это стало следствием той «демо-кратии» выборов, с которой Академия сроднилась настолько, что упорно не замечает их явную несуразицу.
И подобная аморфная, неповоротливая структура, законсервировавшая в себе все «достоинства» прежней социалистической системы, по-прежнему отождествляет собой чуть ли не всю российскую науку.
Напомню, что в 1992 г., когда вся наша национальная наука рухнула в нищету, Академия наук продолжала увеличивать число своих членов: в 1992 г. в ее составе было 437 академиков и 611 членов – корреспондентов [572]. Однако принципы отбора оставались чисто советскими: в 1988 году, когда на Академию уже не давили партийные идеологи, Отделение философии не пропустило в Академию А.Ф. Лосева, а Отделение литературы и языка Ю.М. Лотмана. Подобных примеров масса.
Снятия только партийного пресса оказалось, однако, явно недостаточно. На климат Академии продолжает влиять традиционный для нее внутренний чиновничий гнет, а деятельностный и велеречивый балласт из «специалистов по управлению», набиравшийся в Академию долгие годы, еще более мертвой хваткой вцепился в тощающее на глазах горло настоящей науки. “Полуграмотный академик, не умеющий написать полстраницы текста, – замечают Н.Ф. Реймерс и В.А. Шупер, – это своеоб-разное наше «достижение». Можно сгореть со стыда за науку своей страны. Но что даст это прогрессу? Ведь бюрократы от науки так же не имут сраму, как мертвецы. Разлагаются себе в теле науки да посиживают в президиумах. Этакая квазинаучная элита” [573].
Когда было принято решение об организации Российской Академии наук в дополнение к еще существовавшей в то время АН СССР, надо было ее кем-то заполнить. Выделили сразу 160 вакансий академиков! Многие тогда же призывали своих коллег прекратить, наконец, практику избрания чиновников от науки. Как заметил академик В.М. Тучкевич, ученые двигают науку, а чиновники лишь “шелестят бумагами”. А академик В.И. Кейлис-Борок дополнил: “после массового появления новых академиков кто сможет серьезно относиться к этому званию?” [574].
Никто, конечно. Однако на наивные призывы к разуму в России всегда смотрели со снисходительной чиновничьей ух-мылкой и делали, само собой, как было выгодно научной номенклатуре.
Именно так она себя повела в 1989 – 1991 гг., когда Академию наук СССР сотрясала крайне любопытная коллизия. Она наглядно проиллюстрировала еще одну чисто советскую традицию нашего штаба отечественной науки – всегда идти в ногу с высшим политическим руководством страны.
В те годы, как мы хорошо помним, начался “парад суверенитетов”, никто не хотел развала страны, но все жаждали обрести бóльшую независимость от центра и начать самостоятельное суверенное плавание. У политиков, понятное дело, были свои эгоистические резоны. И они стремились перетянуть на свою сторону авторитетные государственные структуры. Не последнее место среди них занимала Академия наук СССР.
В этой отчетливо бюрократической организации уже дав-но сложились свои внутренние партии «по интересам». В одну из них входила региональная научная элита да псевдопатриоты – почвенники. Региональный научный истеблишмент наивно полагал, что суверенизация РСФСР и уход под ее крыло добавит не только реальной самостоятельности, но и денег, ибо популистские республиканские лидеры их щедро обещали, а «почвен-ники» играли на стародавней демагогической струне «народной науки», противопоставляя ее закоснелой академической, главный грех которой – космополитизм.
Уже с конца 80-х годов советская наука взяла курс на удовлетворение личных амбиций не обласканных Академией наук провинциальных ученых [575]. Как тонко заметила Е.З. Мирская, научная номенклатура как в центре, так и в регионах, уже давно служит не научным ценностям, а личным властным вожделениям, она предвосхищает пожелания верхов и с готовностью осуществляет их, зачастую явно во вред науке [576].
Итак, 17 октября 1989 г. в Президиуме Академии наук СССР обсуждались два документа: обращение Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР А.В. Власова в ЦК КПСС «О создании Академии наук РСФСР», а также письмо А.В. Власова в адрес Академии наук СССР с просьбой “обсу-дить этот волнующий общественность вопрос” [577].
Здесь явно соединились два уже отмеченных нами встреч-ных потока сепаратизма: политический, инициированный высшим руководством РСФСР, и региональный, возбужденный финансовыми и властными аппетитами местных научных элит. Понятно, что прописка членов Академии давала повод для недовольства. Так, в 1982 г. в АН СССР числилось всего 5 академиков от Украины, по 1 – от Белоруссии, Армении, Узбекистана. На 1989 год ситуация не изменилась: от Украины было 9 академиков, от Грузии – 2, от Армении, Казахстана, Белоруссии, Литвы, Латвии и Эстонии – по одному. И это не рядовые ученые, а главным образом президенты республиканских Академий, т.е. входившие в Союзную Академию как бы по должностному принципу. Российских же академиков в 1989 г. значилось 323. Но и их распределение по городам и весям России страдало отчетливым флюсом: 229 академиков имели московскую прописку, а 94 было распылено по всей остальной России. Понятно, что это вызывало зубовный скрежет периферийных ученых.
Пикантность же ситуации состояла в том, что при наличии АН СССР создание еще и АН РСФСР означало бы почти мгновенную ликвидацию Союзной Академии. Ее бы не спасли никакие искусственные придумки, озвученные тогда же многими сторонниками «независимости» российской науки.
Во время первой дискуссии в Президиуме АН СССР суверенизацию российской науки поддержало большинство руководителей союзной Академии: Г.И. Марчук, П.Г. Костюк, Н.Н. Моисеев, Н.П. Бехтерева, Г.А. Месяц, В.А. Кириллин, К.В. Фролов и др. Академик В.И. Субботин, пытавшийся осадить сепаратизм своих коллег, оказался в унылом одиночестве. Хотя к его доводам могли бы и прислушаться: “негоже нам, русским, которые создали эту великую страну, уподобляться республиканским экстремистам и разваливать государство… Мы же не пионерский отряд, который впереди всех бежит с барабаном, а академики и должны быть в определенной степени консервативными, неторопливыми, устойчивыми” [578].
В.И. Субботин уже тогда понял главную тенденцию сепаратизма: под навесом из красивых слов о независимости кроется личный интерес политиков и амбиции научной номенклатуры и приведут они к одному – развалу государства.
Но в России начальство всегда умнее. А потому 24 ноября 1989 г. на очередном заседании Президиума порешили, что создание АН РСФСР будет способствовать “дальнейшей институализации российской науки” [579]. Но как ее «институализиро-вать» никто, понятно, не знал. Записали так, как было нужно политическому руководству РСФСР. Распад же страны между тем набирал обороты. Академия боялась, что этот деструктивный процесс просто добьет науку, а потому и бежала впереди лошади.
На очередном Общем собрании АН СССР 20 – 23 марта 1990 г. научную общественность оповестили, что принципиально вопрос о создании Академии наук РСФСР решен [580]. Эта Академия объединит “ученых, работающих на территории Рос- сии” [581]. Никакой логики, никакого смысла в этом не было.
Если, как заявил президент АН СССР Г.И. Марчук, ни одного института в эту академию передаваться не должно и коли хотя бы один институт отойдет к АН РСФСР, то он тут же уйдет в отставку [582], то из каких кирпичей будет строиться ее здание? Ведь не могло же не понимать научное чиновничество, что в условиях резкого обнищания советской науки денег на создание новых институтов не будет. Понимало. И тем не менее, вопреки здравому смыслу, делало то, о чем их просило политическое руководство.
