Читаем без скачивания Свидание с Рамой (сборник) - Артур Кларк

И еще одна любопытная деталь, связанная с Яккагалой — Сигирией. За галереей «зеркальной» стены ступени вновь круто забирают кверху. Там, на Львиной террасе, когда-то стояло циклопическое изображение льва. От него действительно уцелели лишь две когтистые лапы, стерегущие последнюю лестницу перед дворцом. Гигантские двухметровые когти изваяны столь реалистично, что это позволило местному палеонтологу Дирантале определить по ним даже подвид ныне исчезнувшего сингальского льва! Недаром ланкийские мудрецы не делали различия между наукой и искусством. Как тут не вспомнить еще один эпиграф к «Фонтанам рая»? Слова Джавахарлала Неру о времени науки, времени одухотворенности?

В них-то и заключена сокровенная суть романа, подобно тому, как название его родилось из поэтической метафоры Мариньолли, придумавшего зачем-то фонтаны, о которых молчат ланкийские хроники… Впрочем, это не столь уж и важно. Пусть не было фонтанов, но был бассейн, и дворец, и высокий трон. С мраморной платформы, на которой во времена оны покоилось тронное кресло, как балдахином осененное девятиглавой коброй, раскрываются необозримые дали. В ясный день зоркий глаз может различить даже белые ступы Анурадхапуры. Это, возможно, преувеличение, ибо древняя столица далека, да и до Полоннарувы и тем более до Канди тоже весьма неблизко. Однако впечатление такое, будто видишь всю страну сразу. Синие горы, террасы рисовых полей, глинобитные хижины и белые храмы в манговых рощах! Словно длится и длится завороженное время сигирийских красавиц. Пусть от дворца уцелели лишь эти остатки кирпичной кладки, но разве не так же наливается зерно на рисовых чеках? И разве повсюду — вдоль дорог и по берегам прудов — не качаются на ветру все те же грациозно изогнутые пальмы? Тысячи лет утоляли они голод и жажду, давали свет и лекарство от болезней, нехитрую крестьянскую утварь, повозку и лодку. Из пальмового дерева строились дома, крыли их пальмовым листом. Хмельным кокосовым араком прогоняли грусть, раскалывали перед храмом орехи, испрашивая у богов доброго пути. Кокосовым молоком обмывали новорожденного и опускали в висячую колыбельку из пальмового волокна. Когда же наступал час расставания, метили место сожжения сухим соцветием все той же безотказной пальмы, отгонявшей зло даже в потустороннем мире.

Пока в придорожной часовне наш шофер раскалывал перед изображением белого коня — покровителя транспорта — кокосы, я спустился к озеру набрать голубых гиацинтов. Девушка в желтом сари уже вышла из воды и беспричинно улыбалась окружающему великолепию.

Мне показалось, что я знал ее раньше. Сразу вспомнились стихи на «зеркальной» стене:

«Счастлив тот, кто видит эти розовые пальцы»…

«Ее глаза подобны голубой кувшинке, кто же она, эта очаровательная дева»…

Это о ней писали древние поэты.

Это для нее светило солнце сегодняшнего дня…

Вот и все, что мне хотелось сказать о скале… Вернее, о научно-фантастической поэтике Кларка и реальных ее опорах. В заключение несколько слов о деталях, характерных, значительных. Золотых бабочек, точнее солнечно-желтых, я не раз встречал в тропиках. Они действительно появляются целыми стаями. Это взрыв популяции, связанный с неведомыми для нас циклическими процессами. Можно лишь гадать, почему у Кларка это связалось как-то с воинством Калидасы. Или почему вдруг вспомнил о тех же желтых бабочках Маркес в своем великолепном романе «Сто лет одиночества». Бессмысленно спрашивать, бесплодно искать прямые сочленения и жесткие связи. «Таков поэт, — отвечал на подобные вопросы Пушкин, — как аквилон, что хочет, то и носит он»…

Художника принято судить по закону, который он сам же создал. Кларк, как всегда, удивительно верен себе. И в своих фантазиях, и в твердом научном фундаменте, то есть в реалиях-опорах.

«Звездоплан», к визиту которого в Солнечную систему вновь и вновь мысленно возвращается Морган, во многом подобен «Раме» (вспомним «Свидание с Рамой» и заодно эпиграф из поэмы Калидасы). Это сама идея водит пером автора, продолжая развертывать спиральные витки, возвращаясь «якобы к старому», чтобы с удвоенной силой устремиться к неведомому, к новому. Дело не в инженерной сути проекта «космического лифта». Едва ли он способен поразить воображение искушенного знатока научной фантастики. Скорее напротив, он — здесь позволительно прибегнуть к терминологии Нильса Бора, — представляется мне «недостаточно сумасшедшим», чтобы превратиться в реальность. И уж, конечно, не в отдельных мелочах, вроде нитевидного кристалла.

Но дело, повторяю, не в них. И вообще, все давно знают, что наука всемогуща. И тем не менее я хочу сказать именно о том, что не присуще науке как методу познания. Я думаю о мгновенном, законченном в себе самом синтезе и символически обобщенном «образе мира, в слове явленного», как безупречно определил Пастернак.

Не только «алмазную» башню, соединившую землю с синхронным спутником, но и отголосок вавилонского столпотворения почувствуем мы в романе.

Не только космический лифт, но и древние ступени «лестницы богов» позовут нас в зияющую бездну, в мерцающую бесконечность пространств. Пусть неявно, пусть как бы «за кадром», но главное для Кларка — это устремленность к космическому разуму высших порядков, предчувствие далекого завтра Земли, прекрасное и трагическое одновременно.

— Допустим, вам будет дано взойти по такой лестнице, — сказал я Кларку. — О чем вы спросите галактических собратьев?

— Конечны или бесконечны пространство и время, — его вопросы были давно продуманы. — Всюду ли жизни сопутствует смерть?.. Впрочем, нет, прежде всего я спросил бы о том, как победить рак.

— Значит, на первый план вы ставите частное, а не общее, животрепещущую сиюминутность, а не вечную и отрешенную истину?

— Человек меняется, добреет, — мелькнула лукавая улыбка, — особенно на этом острове, где ощутимо слышится переплеск райских фонтанов.

Райской жизни никогда не было под роскошной кокосовой сенью реального Тапробана. Португальцы, голландцы, британские экспедиционные корпуса — кто только не прошел с крестом и мечом по заповедным тропам, хранящим память о посольствах царя-миротворца Ашоки, проклявшего саму идею войны.

Большую часть жизни Кларк провел в Англии, в гордой своим могуществом метрополии обширнейшей империи мира. Цейлон в британской короне считался жемчужиной далеко не первой величины, рядовым заморским владением, куда Альбион посылал своих сыновей «на службу полудетям, а может быть, чертям». Но вопреки псевдоромантике колониализма Кларк не различал в едином море общечеловеческой культуры второстепенных и главных струй, западных и восточных течений.