дива. Германский монстр всегда ускользал и скрывался в никому не известном месте. Ваш отец тогда разрабатывал важный проект по внедрению дива-разведчика в высшие эшелоны власти врага.
— Я знаю. Разведчиком стал Владимир, мой друг.
Метельский снова удивленно и даже сочувственно посмотрел на Аверина.
— Как странно слышать от вас такие заявления.
— Ничего странного, дядя. Вы сами служили диву много лет.
— Это не было моим выбором. В тот год императрица была на сносях. И все ждали наследника. Люди нуждались в хороших новостях, понимаете? Роды начались ночью. Но с самого их начала было уже поздно. Плод умер еще во чреве. Императрицу спасти тоже не удалось. Решение… принял сам государь император, но, я думаю, он уже тогда находился под сильным влиянием своего так называемого фамильяра.
— Так называемого? Но он и был фамильяром.
Дядя грустно улыбнулся:
— Формально — да. Но он полностью сломал и подавил волю государя Александра Васильевича. Потом подчинил его сына Владимира. А тут у него появился шанс стать единовластным правителем.
Метельский ненадолго замолчал, словно собираясь с силами.
Аверин терпеливо ждал.
— Когда стало понятно, что произошла трагедия, было принято рискованное, но, возможно, единственное разумное на тот момент решение. У Императорского дива было множество личин. В том числе и детских. Его и было решено выдать за наследника. Из дворца на фронт под предлогом мобилизации были немедленно отосланы все колдуны, кроме самых лояльных и посвященных в секрет. В начале это планировалось как временная мера. Император Владимир был еще молод и должен был снова вступить в брак. Но… вы видели. Императорский див решил, что справится сам.
— Он решил управлять страной?
Дядя вздохнул:
— Вы знаете, поначалу мне казалось, что это не плохо, он быстро навел порядок… но… Только с возрастом я начал понимать, какой ценой.
— Вы говорите о моих родителях?
— И о них тоже. Послушайте, я не хочу, я не смею снимать с себя вину… но… — он опустил голову. — Ваш отец дружил с императором Владимиром. Пока шла война, он занимался своей работой в поместье или на секретной научной базе. Но после ее завершения… Аркадий был слишком умным и наблюдательным. Он быстро бы всё понял. Но никогда не принял бы. Он был… очень консервативным, знаете ли. И к дивам относился, мягко скажем… не очень хорошо. А самое главное — у него было очень большое влияние в Академии. А у его матери — в церкви.
— А «Вектор» уже выполнил свою функцию и стал не нужен… — продолжил за него Аверин. — Неужели отцу нельзя было как-то по-другому запретить посещать дворец? Обязательно убивать?
— Я думаю, Императорский див уже тогда решил, что будет править долго. Рано или поздно, Аркадий бы всё равно догадался.
— А вы знали о плане по «Вектору»?
Метельский закрыл лицо ладонями.
— Не было ни дня… чтобы я об этом не пожалел! Вы верите мне?!
— Верю. Но вы знали… остановить вы не могли, это я понимаю, но почему не предупредили?
— Вам… будет больно это услышать, но мне казалось, что так… лучше. Ваш отец… он не был таким человеком, каким вы его себе представляете…
— И каким же он был? — Аверин скрестил на груди руки.
— Я не отрицаю, он был величайшим ученым. И позже я понял, сколько пользы он мог принести и России, и всему миру. Но… Он, понимаете, очень любил женщин. И это расстраивало Леночку. Я несколько раз видел, как она плакала на балах, за портьерами, когда он пытался вскружить голову очередной красотке. И это у него всегда получалось. Потом, когда родились вы… возможно, это и прекратилось… но… — он запнулся.
— Продолжайте, пожалуйста, — проговорил Аверин.
— Мне кажется, он ее бил. Я сам видел синяки на руках и лице.
— Не смейте такого говорить, — спокойно сказал Аверин. Знал бы этот человек, какую глупость сейчас сморозил.
— Простите. Но… я говорю правду. Ваш отец был жестоким. Особенно к дивам. Он их сотнями изводил во время своих опытов. Да вы спросите своего фамильяра! Он, верно, до сих пор вздрагивает при звуках имени вашего отца. Я не удивлюсь, если фамильяр ненавидел его! Я как-то приехал в гости и сам увидел, как он оставил Анонимуса на операционном столе, со вскрытой и раздвинутой серебряными распорками грудной клеткой. Он мне показал, как реагирует его сердечная мышца на серебро, а потом просто ушел ужинать, не то что не освободив, а даже не усыпив дива. Просто велел ждать! Не удивительно, что бедняга сожрал его при первой же возможности!
— Вы не правы, — Аверин сжал кулак. Нет, волю эмоциям давать нельзя. — Я понимаю, вам хочется оправдаться. Но Анонимус боготворил отца и до сих пор тяжело переживает его смерть. Сожрал он отца по его же приказу, я не буду объяснять, считайте это последним опытом Аркадия Аверина. А моя мама — чародейка, поэтому она работала сестрой милосердия в клинике для душевнобольных. Оттуда и синяки. Она любила отца!
— Да… я знаю… — дядя снова прикрыл лицо руками, — она… закрыла его собой. Я вам просто объясняю, как я считал тогда… я думал, что ей без него будет лучше. Но я ошибался. Каким бы ни был Аркадий, Леночка любила его больше жизни.
Меньше всего Аверину хотелось читать мораль дяде, но удержаться и совсем его не уколоть, он не смог:
— Так это угрызения совести довели вас до государственной измены? Зачем вы похитили меч? Вы знали, что им больше никого не вызвать. Чего вы хотели? Продать меч за границу?
— Не продать, обменять.
— На что же?
— На свободу. Я всю жизнь служил ему. И прежде мне казалось, что всё не так плохо. Он не человек, да, но умнее и прозорливее многих людей. Но… я говорил вам: мой внук сдал экзамены в Академию. Но… это была Пражская Академия, понимаете? Он специально готовился, ездил…
— И?
— Император об этом узнал. И заявил, что наши колдуны не будут укреплять своей силой Академии Европы. В чем-то он прав, да… Но он запретил всей моей семье выезжать за границу. И внукам, и правнукам. И тогда с моих глаз словно упали шоры. Он боится, что я проболтаюсь, а моя семья — всего лишь заложники, гарантия моей верности.
— Хм, — задумчиво протянул Аверин, — значит, вы решили предать монарха, которому служили много лет, ради того, чтобы ваш внук мог учиться в Праге? Так что ли?
— Нет. Это было только начало. Он допросил меня. Я ничего не рассказал про Аркадия, но он понял, что я что-то скрываю.
