Савари с этого дня проводил все свое время то в овернской, то в кастильской Гостинице, пытаясь выведать у рыцарей, свидетелей пожара, мельчайшие подробности этого дела: как, чем и за сколько времени Рескатор укротил пламя. Дон Хозе ничего не ведал об этом. Байи слышал разговоры о какой-то арабской жидкости, которая, соприкасаясь с огнем, превращалась в газ. Всем известно, что арабы весьма сведущи в науке, именуемой химией. Спасая собственный корабль, пират, торговец серебром, помог погасить пожар в городе. Но повреждений от этого убавилось ненамного, и огонь распространялся с быстротой молнии.
– Хе-хе! Не сомневаюсь, – посмеивался Савари, и в его глазах за очками бегали искорки… – Греческий огонь!..
В конце концов его веселость пробудила в собеседниках некоторые подозрения:
– Не один ли вы из тех негодяев, что виновны в страшном бедствии? Мы потеряли там одну из галер.
Савари благоразумно ретировался.
В конце концов он поведал Анжелике о раздирающих его противоречивых желаниях. Какой путь избрать? Возвратиться ли в Париж и выпустить диссертацию о свойствах мумие, чтобы потом передать ее в Академию наук? Или пуститься на поиски Рескатора, чтобы вытянуть у него секрет таинственной субстанции, укрощающей огонь? Или предпринять новое путешествие с весьма сомнительным исходом, чтобы запастись новой порцией мумие в персидских землях? По правде говоря, Савари походил на неприкаянную душу с тех пор, как ему уже не нужно было перевозить и охранять драгоценную флягу.
А она сама, госпожа дю Плесси-Белльер, куда она направится теперь? Она не знала… Тайный, искусительный голос нашептывал: «Довольно! Возвратись в родовое гнездо. Вымоли снисхождение короля. А потом…»
Но такое будущее не прельщало ее. Несмотря ни на что, глаза Анжелики вновь обращались к морю, где таилась ее последняя надежда.
Солнце исчезало за горизонтом. На золотистом зыбком покрывале водной глади покачивались галеры, похожие на больших ночных птиц со сложенными крыльями своих двадцати четырех весел. Мавританские и турецкие суда уходили на верфи, где их приковывали на ночь цепями, а ныряльщики, натерев тела маслом, опускались в воду, чтобы проверить надежность цепей, перегораживающих вход в порт.
Колокола многочисленных церквей звонили к вечерне. Церквей здесь было более сотни, всех размеров и родов; население, пылающее религиозным рвением, возводило их по воскресным дням, считая это богоугодным делом. Когда трижды в день все колокола начинали звонить, это походило на раскаты грома. Остров превращался в громогласное чудовище, ревущее во славу Богородицы под хлопанье крыльев встревоженных птичьих стай.
Анжелика захлопнула ставни, поспешила отойти от окна. Сейчас и в двух шагах нельзя было бы расслышать собеседника. Она присела на край кровати, чтобы переждать этот грохот. На столбике балдахина висел плащ Рескатора… Платье с перламутром она не сохранила, морская вода совсем испортила его. Но Анжелике не хотелось расставаться с одеянием из бархата, которое однажды вечером в Кандии пират набросил ей на плечи. Может, это – своего рода трофей? Вдруг Анжелика упала на постель, зарывшись лицом в складки черного плаща.
Даже штормовой ветер, трепавший их столько часов, не выветрил запах, которым была пропитана ткань. Ей стоило лишь вдохнуть его, чтобы вспомнить тот царственный силуэт. Она вновь слышала низкий глухой голос, вновь переживала странный час праздника в Кандии, среди призрачных клубов ладана и табака, испарений горячего черного кофе и пения маленьких трехструнных арф.
А из прорезей кожаной маски за ней наблюдали горящие глаза…
Она застонала, прижимая к себе измятую ткань. Охваченная тоской, она металась, словно хотела, но не могла убежать от этого взгляда, такого загадочного и притягательного.
Колокола затихли, их удары делались все реже. Но главный колокол еще отвечал на перезвон своих младших собратьев. И тут, наконец, Анжелика услышала стук в дверь.
– Войдите! – крикнула она.
На пороге появился паж в черной сутане.
– Сударыня, прошу прощения, что нарушил ваш покой! – он надрывался, пытаясь перекричать последние удары колоколов. – Там внизу вас спрашивает какой-то араб! Он говорит, что его зовут Мохаммед Раки и что он явился с известием от вашего мужа…
Глава 22
С того мгновения, как были произнесены эти слова, Анжелика все делала словно бы бессознательно. Она встала, бледная и безмолвная, как привидение, прошла через комнату, спустилась по мраморной лестнице… Под венецианской колоннадой перистиля ее ждал человек. Он был довольно светлокож, что свойственно берберам – племени, давшему название целому краю. Узкий белый тюрбан удерживал на голове высокую красную шапочку. Одеждой он напоминал средневекового французского крестьянина: такие же штаны, остроносые башмаки без задников, блуза с капюшоном и прорезями на уровне локтя. Редкая бесцветная борода покрывала нижнюю часть его лица.
Он отвесил Анжелике глубокий поклон. Она смотрела на него, стиснув руки. От волнения ее глаза стали громадными.
– Вас зовут Мохаммед Раки?
– К вашим услугам, сударыня.
– Вы говорите по-французски?
– Я научился этому, когда был в услужении у одного французского сеньора.
– Графа Жоффрея де Пейрака?
Губы араба растянулись в улыбке. Он ответил, что не встречал человека, носящего это странное имя.
– Тогда зачем?..
Мохаммед Раки жестом успокоил ее.
– Французского сеньора, – объяснил он, – звали Джеффа эль-Халдун. – Такое имя ему дали по исламскому обычаю. Я всегда знал, что он француз и благородного происхождения, хотя он ни своего настоящего имени, ни титула не называл никому. И когда четыре года назад он послал меня в Марсель для встречи с монахом из конгрегации святого Лазаря, чтобы поручить ему отыскать некую даму де Пейрак, я постарался забыть это имя из любви и уважения к тому, кто был мне больше другом, чем хозяином…
У нее перехватило дыхание. Ноги подкашивались. Сделав арабу знак следовать за ней, она вернулась в гостиную, где рухнула на один из многочисленных диванов. Посетитель присел перед ней со смиренным видом.
– Расскажите мне о нем, – попросила Анжелика слабым голосом.
Мохаммед Раки прикрыл глаза и начал монотонно, медленно, будто отвечая урок.
– Это высокий худой человек, похожий на испанца. Его лицо все в боевых шрамах, и порой оно внушает страх. На левой щеке два шрама сходятся. – Палец араба с красным крашеным ногтем нарисовал на щеке латинское «V». – А на виске другой шрам, у самого глаза. Аллах спас его от слепоты, так как ему уготована великая судьба. Волосы черные; они густые и длинные, как грива нубийского льва. Глаза черные, а взгляд так и пронизывает вам душу, совсем как у хищной птицы. Он ловкий и сильный; превосходно владеет саблей и умеет объезжать самых норовистых лошадей. Но больше всего его отличает огромный ум, приведший в восторг ученых Феца, города, знаменитого своими медресе…
