– Ну, теперь поплачь еще, – сказал Женька.
Ему стало обидно за Виктора. В группе Чернова Женька был единственный ровесник Брусилова.
– Помолчи, Евтушенский, – беззлобно сказал Черный. – Хорошо, Эдик, Брусилов соглашается, мы уничтожаем сибры. А Апельсин?
– А вот это, друзья мои, не Брусилову и не нам с вами решать. Над этим должны были думать лучшие умы человечества.
– Паранойики с лампасами, что ли? – снова подал голос Женька. – Так, кажется, у Витьки написано.
– Убери этого идиота, – попросил Станский.
– Ну, зачем же так? – вступился Черный. – Ты что, в самом деле считаешь, что лучшие умы человечества придумали бы что-нибудь хорошее?
– Да, – сказал Станский. – Уж во всяком случае, – не этот потребительский рай, не эту ублюдочную конструкцию рога изобилия.
– Не знаю, – усомнился Черный, – мне пока сибр нравится.
– Мне тоже, – сказал Женька. – А Эдик пусть вступает в партию Кротова, в партию фашиствующих луддитов, в партию Китариса, носящего в двадцать первом веке мундир полковника КГБ.
– Да ерунда это! – с чувством сказал Станский. – Обыкновенный маскарад. Норд вообще маскарадный город.
– Однако довольно странный маскарадик, – заметил Женька. – Я ведь, Эдик, поначалу тоже решил, что это – так, а теперь…
– Да не в костюме дело, – прервал их Черный. – Китарис – сволочь. Видно невооруженным глазом.
– И Кротов – сволочь, – добавил Женька.
– Разумеется, – согласился Черный, – и Кротов тоже.
– Да я разве спорю, мужики? – сдался затюканный Эдик. – Еще Норберт Винер подметил, что к власти, по самой природе ее, всегда приходят люди наименее разборчивые в средствах. Чего ж тут нового?
– А то ново, – сказал Женька, – что мир стал принципиально другим и очень хотелось, чтобы и власть в нем была другая.
– Ишь, чего захотел! – улыбнулся Станский. – Этой брусиловской штукой человека не переиначишь. Наивно было пытаться утопить зло в изобилии. Зло, разумеется, всплыло. И вот оно – разгуливает, как и раньше.
– Да что ты передергиваешь! – возмутился Женька. – Какое зло? Где? Руки никто никому не рубит, просто похулиганили и все. Соски девушек не режут – все та же сибр-технология. Каннибализм потерял свой зловещий смысл. Теперь это дело вкуса и только. Равнодушие к смерти? Так это не к смерти равнодушие, а к трупам, которых еще при жизни можно наделать сколько хочешь. У той девушки в лифте просто вышел срок… – он вдруг запнулся. – Вот только гладиаторы…
– Именно гладиаторы! – обрадовался Станский найденному аргументу.
– Ну а что гладиаторы? – спокойно возразил Черный. – Ты, Женьк, просто не знаешь пока, а мы тут с Кротовым поговорили. Гладиаторы – это добровольцы, а не рабы. Любители острых ощущений, желающие красиво умереть за несколько минут до отмеренного жизнью срока. Они тут научились рассчитывать продолжительность жизни до минуты и даже точнее.
– А научились они отличать сиброкопии рук от таких же рук, отрезанных у живого человека? – агрессивно спросил Станский.
– Эдик, по-моему, ты уже задавал этот вопрос Кротову. Разумеется, отличить не трудно, и разумеется, у них уголовно наказуемо убийство, насилие, пытки и прочие подобного рода преступления. Да и подумай, кому придет в голову пускать в пищу убитого гладиатора, когда с него с живого можно отстричь любую часть тела.
– Положим, гурманы всегда найдутся. Были же, – заметил Станский, – были же в наше время любители «снафф-муви» – фильмов, в которых убийства и пытки снимались в натуре, не понарошку, хотя ни один эксперт не смог бы отличить, где хроника, а где игра актера. И потом, не забывай: здесь, в Норде сибры запрещены, и каннибальские блюда – тоже. Так что никто не знает, какого происхождения человечинкой нас угощали.
– А это уж твои трудности, Эдик, я человечинки все равно не ел. Но главное, не вали ты в одну кучу каннибалов со смертниками. Кстати, вот Женька не знает, гладиаторы – это серые смертники. А есть еще черные, состоящие на службе у Кротова, вроде этого, Колберга, что ли, который без полчерепа к нам влетел; и белые – эти работают на каких-то неизвестных нам пока грин-уайтов. В общем запутаешься!
– Так я и хотел сказать, – встрял, наконец, Женька, – а вы меня сбили. Я хотел Эдику возразить по поводу зла. Конечно, оно тут есть. Те же гладиаторы. Но и с ними – я как чувствовал! – все не так просто. В нашем понимании рубить друг друга в капусту на публике – дикость. Но они-то добровольно идут на это. Так что есть зло? Для тебя, например, Эдик, сибры – зло. Что ж, очень мило. Для Кротова – тоже. А для меня Кротов – зло. Вот и разберись сначала во всей этой каше. Не надо нам твоих выступлений с высоты возраста и опыта. Твой возраст и опыт здесь ничто, тьфу. Мы все тут дети. Нам учиться надо. А не учить. Не нужны этому миру твои бесценные советы. «Сибры уничтожить! Из Апельсина усилиями светлых умов с лампасами и без лампас состряпать какую-нибудь панацею!» Что же, они тут за сто лет сами до этого не додумались, если бы это было так хорошо? Кстати, ведь ты, Эдик, один из этих светлых умов. Не скромничай, скажи лучше, что бы ты попросил у Апельсина.
– Я? – вскинулся Станский. – Да я бы прежде всего не стал так легкомысленно и скороспело превращать свою детскую мечту в средство для спасения человечества. Тут думать надо, всем вместе думать, тут в одиночку решать нельзя.
– "За всех могут решать только все. Или, в крайнем случае, партия". Так, кажется, говорит наш друг Кротов, – вспомнил Женька.
– И правильно говорит.
– Нет, неправильно! Это главная беда: «суждены нам благие порывы, да свершить ничего не дано». Воспитали нас так. Вот и оттягиваем решение проблемы, вот и откладываем спасение мира до лучших времен. Потому что боимся ответственность взять на себя. Пусть решает партия, пусть решает ООН, пусть народ решает… А где он, этот народ? Ведь каждый боится, даже гениальный химик Станский, собиравшийся в свое время, не моргнув глазом, запихать все человечество в холодильник. А вот Брусилов не побоялся. И молодчина! Катаклизм лучше, чем застойное болото! Катаклизм – это революция. А ты, Эдик – реакционер.
– А ты, Женька – дурак. Жалкий поэтишка и невростеник. И Брусилова защищаешь, потому что вы оба одинаковые. Он, недолго думая, игрушки свои по белу свету раскидал, а ты – только и умеешь анаф к черту на рога зашвыривать, да из бластера лупить в белый свет, как в копеечку! И отвечай тут теперь за тебя!
И Женька побелел вдруг, как пластиковая фляжка, из которой вылили клюквенный морс.
– Я что, убил кого-нибудь? – спросил он сипло.
Эдик и Черный молча переглянулись. А потом Черный выдавил, глядя в пол:
– Четверых.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
