Читаем без скачивания Седьмая жена - Игорь Ефимов

– Тот самый царь, который верхом на лошади перед мэрией?

– Да.

– А где же памятники мятежникам?

– Их нет. Правда, их именами названы улицы, площади и переулки.

– Но почему они ждали до вечера? Почему сами не захватили дворец, корабли, мосты?

– У них не было вождя. Офицер, которого они выбрали главнокомандующим, не явился на площадь. Кроме того, мне кажется, они пытались вести себя, как на дуэли. Они все были дуэлянты и всё старались делать по правилам поединка. Царская власть оскорбила их – они бросили ей вызов. И ждали, чтобы противник либо извинился, либо прислал секундантов для переговоров. Договориться о виде оружия, о расстоянии. Но противник подвез пушки и без всяких правил их расстрелял. Выживших арестовали. На следствии они вели себя растерянно, выдавали друг друга. Наверное, потому, что следствие не упоминалось в дуэльном кодексе. Потом их отправили на каторжные работы в рудники. А пятерых повесили вон в той крепости за рекой.

– Крепость выглядит очень старинной. Должно быть, выдержала много штурмов.

– Ни одного. Вы не замечали? Если крепость выстроена надежно, ее никто не решается штурмовать. Вспомнить хоть Тауэр в Лондоне. Тоже стал тюрьмой и местом казней. Штурмы приходилось выдерживать дворцам. Вот этому, например. Уже сто лет спустя после восстания дуэлянтов. Конечно, дворец трудно оборонять. Окна низко, кругом двери и ворота. Если бы защищавшиеся догадались вовремя перейти в ту крепость, может быть, они и отбились бы. Но, видимо, им больше нравилось погибать во дворце, чем выживать в крепости-тюрьме. Слишком любили комфорт.

– Мне нравится эта галерея, повисшая над каналом.

– О, это очень примечательное место. Считается, что именно здесь утопилась героиня знаменитой оперы. Когда я водила экскурсии, мои русские туристы при виде мостика через канал непременно начинали напевать: «Ночью и днем, только о нем думой себя истерзала я. Где же ты, радость бывалая…» Ваша покойная жена не пела эту арию?

– Кажется, нет… А что там за колонна с ангелом?

– Триумфальная. Самая высокая в мире. Победа над Наполеоном – ее нужно было отметить чем-то необычайным. Тысячетонную глыбу гранита везли из финской каменоломни на специальном корабле. Тогда ведь не было современной техники. Пришлось, вместо подъемного крана, вызвать две тысячи солдат. Не странно ли: в Париже стоит колонна, прославляющая победы Наполеона, а во всех других столицах – колонны, прославляющие его победителей. Однажды я пыталась узнать: есть ли у какого-нибудь народа, где-нибудь памятник великому поражению? Никто не мог припомнить.

– Разве что стена плача в Иерусалиме.

– Действительно. Надо будет это обдумать. А видите тех гранитных атлантов? Экскурсантам я, конечно, не рассказывала, но вам могу сознаться: когда я была студенткой, мы с подругой всегда назначали мальчикам свидания около них. И если мальчики не приходили, мы начинали фантазировать, что мы влюблены в этих атлантов. Гладили их по каменным пяткам, кидали снежки в голые спины и жутко хохотали. Она была влюблена в того – крайнего справа. Его звали Гриша. В зимние дни у Гриши на плечах намерзал снежный воротник. А мой Игнатий стоял в середине. И если мальчик все же приходил на свидание, я тихо извинялась перед Игнатием и просила не переживать. Уверяла, что это несерьезно, временное увлечение. Так оно и оказывалось. Я теперь даже не помню имен тех мальчиков. А Игнатия помню. Бай-бай, Игнатий! Давайте все же обойдем его по другой стороне улицы. Он всегда был непредсказуемый ревнивец.

– Все эти европейцы, пролезшие в прорубленное царем окно, – сказал Антон, – смотрите, как им хотелось повторить города своего детства. Собор – как в Риме, дворец – как в Версале, мосты и каналы – как в Венеции. Архитектор – что за несчастная профессия! Художнику всегда найдется чистый холст, поэту – стопка бумаги. А этим обязательно подавай чистый, незастроенный город. На всех ведь не напасешься. То-то они обрадовались, наверно, когда их позвали сюда.

– Раз уж вы упомянули поэтов – вон там за каналом дом-музей нашего величайшего. Как я его боялась в школе! Откроешь томик, прочтешь наугад строк двадцать – и жить не хочется. А через десять минут рука сама тянется снова открыть. Как наркотик… «Дар напрасный, дар случайный, жизнь – зачем ты мне дана?…» Я не понимала учителей: как они могут давать нам такие мучительные книги? Но они все делали вид, будто ничего опасного в этих томиках нет. Когда-нибудь я прочту вам несколько стихов. Правда, говорят, что в переводах эта сладкая отрава исчезает. Получается что-то вроде безалкогольного вина, безникотинных сигарет.

Они вышли на мощеную площадь, уставленную неподвижными трамваями. Люди сидели в трамваях послушно и тихо, как в библиотеке. В одном окне белела прижатая к стеклу щека спящей женщины.

– Дом моего позора, – показала Мелада. – Здесь сдают экзамен на вождение автомобиля. Мы выезжали с экзаменатором из подворотни. Я спросила, куда повернуть – налево или направо? Он сказал: «Чем глупые вопросы задавать, учили бы правила. Придете через месяц». Из-за трамваев я забыла, что это площадь, а не улица. А ее ведь можно объезжать только направо. До сих пор как вспомню – краснею.

– За чем эта очередь?

– За тем, что будут давать.

– Вы шутите.

– Ничуть. Магазин еще закрыт на перерыв. Видите – внутрь никого не пускают. Люди ждут. Может быть, это будет подсолнечное масло, или сахар, или мыло, или сыр, или даже колбаса.

– Но если не будет того, что им нужно?

– Они купят то, что будет. Для родственников, для соседей, для друзей.

– А если окажется слишком дорого?

– Я уже говорила вам: у нас цены не меняются.

– То есть они воспримут кусок мыла как случайный сюрприз? как выигрыш в лотерею?

– Примерно так. У вас сила людских желаний измеряется числом долларов, которые человек готов потратить. У нас – числом часов, которые он готов отстоять в очереди. Но и вы должны сначала потратить сколько-то часов, чтобы заработать свои доллары. Так не проще ли тратить их прямо в очереди, не надрываясь?

– Сейчас мы утонем в пучине политэкономии. Лучше не надо. Что там за церковь? Вот такого я, пожалуй, не видел в Европе. Похоже на разноцветный свадебный пломбир с башнями.

– Называется «Храм на крови». Здесь был убит царь – освободитель крестьян. Иностранным туристам всегда очень трудно объяснить, почему мостик, ведущий к храму, носит имя убийцы царя. А все прилегающие улицы названы именами других заговорщиков. И улица, на которой стоит прекрасный дворец с атлантами, – не именем человека, который его строил, а именем того, кто его взрывал.

– Ох, эти иностранцы, – сказал Антон. – Жалкие люди – все примеряем на себя. Пытаемся представить, каково бы нам было где-нибудь у себя в Далласе ездить по таким улицам и мостикам. Выходишь утром из дома, садишься в автомобиль, отправляешься на работу. Сначала по бульвару имени Освальда, потом выезжаешь на шоссе Чарльза Мэнсона, через десять минут сворачиваешь на авеню Чэпмена, ведущее к площади Сирхана Сирхана, а там уже рукой подать до твоей конторы в переулке Уилкса Бута. Представишь такое и поневоле занервничаешь.

– Мне и самой было трудно привыкнуть к этому противоречию. Пока один умный руководитель не посоветовал объяснять его через особенности русского характера и литературы. У нас как бы всегда присутствует элемент любовного слияния убийцы со своей жертвой. Алеко и Земфира, Арбенин и Нина, Рогожин и Настасья Филипповна, поручик Ромашев и чужая жена Шурочка, поручик Яровой и его собственная жена Люба… Говорят вам что-то эти имена? Обычно, когда их перечислишь, найдется хоть один, который начнет понимающе кивать… Недоумение исчезает. Но мне, пожалуй, на сегодня хватит ходить. Давайте посидим немного перед Филармонией.

Он подвел ее к скамье. Она всмотрелась в нее, огляделась кругом и потянула его к другой, точно такой же.

– Пойдемте, пойдемте. Это несчастливая скамья, я ее помню… Выпускной вечер, белая ночь, гулянье до восхода, а мальчик оказался глупым-глупым… Вот здесь мы с ним сидели… Что за город такой – никуда не деться от воспоминаний!..

Кленовая стена закрывала полнеба. Солнечный луч, посланный из многоярусной листвы, упал на двух женщин, кативших перед собой детские коляски, шепотом пересказывавших друг другу последние обиды. Подвыпивший хромой старичок пытался пасти клюкой стаю голубей на газоне, манил их пальцем, предлагал табачные крошки.

– Мелада, – сказал Антон, – могу я попросить вас о помощи? Боюсь, самому мне не справиться.

– Правда? Это будет для меня таким облегчением. Я устала чувствовать себя в долгу.

– Мне нужно встретиться с одним человеком. Он живет где-то за городом. Примерно в часе езды. Но меня просили не пользоваться телефоном. Вообще, сделать встречу по возможности незаметной. Так чтобы никто о ней не знал.