Читаем без скачивания Новый Мир ( № 7 2008) - Новый Мир Новый Мир

Кронгауз выделяет в современном русском языке “группы риска” — слова, вызывающие у людей разнообразные, иногда довольно сильные эмоции. Это криминальная лексика, молодежный жаргон, язык гламурных изданий, язык интернет-коммуникации и другие области бытования языка. Отношение к этим словам может варьироваться — в зависимости от возраста, социального положения и многих других факторов — от полного их неприятия до горячей любви. Интересна в этой связи позиция автора. Могу засвидетельствовать, что сам Максим Анисимович (впрочем, это же очевидно из его лингвистических работ и публицистических статей) является носителем образцового русского литературного языка. Он практически никогда не употребляет в своей речи ни обсценную лексику, ни жаргонизмы. А уж от некоторых словечек его просто передергивает. Недаром Кронгауз задает даже некоторый список слов и выражений, которые не рекомендуется употреблять студентам РГГУ во время сессии (в противном случае профессор Кронгауз за себя не отвечает): блин, вау , по жизни , я в шоке , я реально готовилась и др. Однако одно дело — не любить какие-то словечки, а совсем другое дело — их запрещать или штрафовать СМИ за их использование. В последней главе “Правка языка” автор объясняет, почему он, как и большинство серьезных ученых-языковедов, возражал против принятия “Закона о русском языке”, хотя, казалось бы, кому, как не лингвистам, следует беречь и охранять родной язык. Обсуждаются в этом разделе также журналистские “страшилки” о реформе русского языка (как пишет Кронгауз, “даже трудно себе представить, что бы это могло значить”) и реальные проблемы, связанные с изданием нового свода правил орфографии и пунктуации, политкорректность и “внешняя лингвистическая политика”.

Я не могу сказать, что согласна со всеми утверждениями автора. Например, Кронгауз считает, что обращение господа к разнополой аудитории появилось в последние годы “по аналогии с неизменяемым по роду товарищи , хотя в соответствии с дореволюционным этикетом нужно говорить дамы и господа ”. Однако если мы посмотрим тексты русской классической литературы, мы увидим, что господа -— это стандартное обращение к разнополой аудитории.

“Змеюкина. Нет, нет, нет!

Ять (идя за ней). Сжальтесь! Сжальтесь!

Змеюкина. Нет, нет, нет!

Шафер (спеша за ними). Господа, так нельзя! Куда же вы? А гран-рон? Гран-рон, силь вупле!” (А. П. Чехов, “Свадьба”).

“Лопахин [обращается к Раневской, Варе, Ане, Гаеву, Трофимову]. Напоминаю вам, господа: двадцать второго августа будет продаваться вишневый сад”

(А. П. Чехов, “Вишневый сад”).

В литературе можно также найти немало примеров, противоречащих утверждению М. А. Кронгауза о том, что полные варианты личных имен, имеющих уменьшительные варианты, ранее в функции обращения без отчеств не употреблялись. Так, И. Б. Роднянская напомнила мне, что в “Даме с собачкой” А. П. Чехова

жена казалась Гурову женщиной “недалекой, узкой, неизящной”, в частности потому, что “ называла мужа не Дмитрием, а Димитрием” (“Тебе, Димитрий, совсем не идет роль фата”). То есть полное имя Дмитрий , а не Митя или Дима, рассматривается Чеховым как традиционный нейтральный вариант обращения. Ср. также:

“— Яков! — позвала Марфа неожиданно. — Я умираю!

Он оглянулся на жену”. (А. П. Чехов, “Скрипка Ротшильда”).

“Поездим еще немножко, — сказала она, — потом поедем есть последние блины к Егорову... Только не шибко, Федор , — правда?” (И. А. Бунин, “Чистый понедельник”).

“ — Фу ты черт! — воскликнул редактор, — ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался!” (М. А. Булгаков, “Мастер и Маргарита”).

“Эх, Борис, Борис, попортил же ты мне нервы!” (И. Грекова, “Перелом”).

Но каковы бы ни были отдельные возражения и несогласия, умная и талантливая книга М. А. Кронгауза имеет все шансы стать для теперешнего читателя столь же любимым чтением, каким были для нас научно-популярные книги о языке Льва Успенского и Корнея Чуковского.

Елена Шмелева

Алфавит культуры

Алфавит культуры

Культурология. Энциклопедия. В 2-х тт. Главный редактор и автор проекта С. Я. Левит.

М., “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 2007. Т. 1 — 1392 стр.

Т. 2 — 1184 стр. (“Summa culturologiae”).

Анри Пуанкаре сказал про социологию: “Наука с максимальным множеством методов и минимальными результатами”. Он, пожалуй, приберег бы это определение для культурологии, если бы ее существование заметили в то время. Культурологии как-то не повезло: хотя науки о культуре существуют по крайней мере с XVIII века и накопили солидный багаж исследований и теорий, но вопрос о том, что же отличает знание о культуре от других типов гуманитарного знания и что ему позволяет — если позволяет — этаблироваться в ту или иную научную дисциплину, так и остался непроясненным. Культура оказалась предметной областью большого кластера наук: философия культуры, этнография, культурная антропология, социология, психология, история, лингвокультурология, “cultural studies” (как это перевести, ученый народ не договорился). Все это, как правило, — посвященные культуре ветви уже сформировавшихся наук, которые могут предъявить нам впечатляющие результаты своей работы. Но, с другой стороны, это успешное существование темы культуры в “связанном” виде каким-то образом сковывает ее самостоятельное дисциплинарное развитие и подчиняет ее гравитации более традиционных дисциплин. Поиск специфического предмета культурологии как обособленной гуманитарной науки так и не закончился, хотя наука уже получила — по крайней мере в России — свое признание и легитимное место в министерском рубрификаторе. Судьба культурологии еще раз подтверждает, что для становления науки важен не столько запас достижений, сколько появление и признание собственного языка, на котором можно обсуждать проблемы и их решения. Причем важно, чтобы этот язык не был неким “арго” той или иной научной школы: мы уже привыкли реагировать на “фирменные” концепты и фразеологизмы, по которым, скажем, выявляется дискурс бахтинской или тартуско-московской школы, структурализма, витализма, школы “Анналов” и др. Мы знаем, какие методологические правила предлагаются этими дискурсами, чего от них ждать и как всему этому учиться. Но имеют ли эти “ветви” свой собственный “ствол” или же они привиты к старому древу?

Появление новой культурологической энциклопедии позволяет надеяться на то, что “предыстория” культурологии подходит к концу и просматриваются контуры той территории, которую эта наука сможет назвать своим доменом. Чтобы оценить издание, надо отметить, что оно является частью впечатляющего проекта, инициированного еще в начале 90-х Светланой Яковлевной Левит и активно работающего — в отличие от многих тогдашних начинаний — и по сей день. В результате мы получили несколько энциклопедий и более двух сотен книг: в основном это качественные переводы культурологической классики и наиболее значительных трудов современных наук о культуре. Иначе, как “информационной революцией”, такой вброс недоступных ранее текстов не назовешь. Энциклопедия, о которой идет речь, выросла из этой среды и впитала в себя опыт предыдущих версий. Видимо, этим и обусловлен эффект перехода в новое качество. Раньше мы — читатели — как правило, имели дело, раскрывая культурологический словарь (энциклопедию), или с эклектическим собранием авторских статей, или со справочником (не всегда достоверным), а то и с монографией (диссертацией), имитирующей энциклопедию при помощи алфавитной артикуляции текста. Ближайший опыт, сравнимый по уровню с виновницей данной рецензии, — серия “Энциклопедия культурологии” под редакцией. К. Э. Разлогова — при всем своем теоретическом богатстве, заслуживающем искренних аплодисментов, остался коллекцией интересных авторских позиций. В нашем же случае можно говорить о признаках появления относительно однородного и при этом не монологичного пространства “разговора” о культуре.

Создателями были приняты редакционные принципы, обусловившие непохожесть этой энциклопедии на своих “родственников”: принципы рискованные, но, как представляется, оправдавшие себя. Так, в ряде случаев статья прямо или косвенно дублируется. Редакция отказалась от естественного, казалось бы, права выбрать оптимальный вариант, но зато достигла в этих случаях стереоэффекта или, если угодно, бифокальности, позволяющей увидеть тему с разных исследовательских позиций. Например, статья “Интеллигенция” содержит версии В.-В.-Глебкина и И.-В. Кондакова. В. В. Глебкин дает многоуровневое оригинальное исследование, выстроенное по собственному методу; включающее в себя отслеживание эволюции термина в европейской культуре и в “наивной языковой картине мира”; принимающее за логическую ось отношение интеллигенции к “народу” и “буржуазии”. И.-В.-Кондаков рассматривает интеллигенцию как беспрецедентный феномен русской культуры и концентрируется (опираясь, естественно, на “веховский” опыт) на истории самосознания интеллигенции в отечественной публицистике и литературе, вскрывая парадоксы мутаций и выживаний этого явления. Наверно, можно было дать усредненную сводку информации из двух статей, но при этом была бы потеряна авторская “оптика”, которая иногда для схватывания сути культурного феномена дает больше, чем сведения и рассуждения. Издатели же позволили нам ощутить, как смена горизонта рассмотрения меняет картину и открывает новые перспективы: это и есть урок культурологии. Пример более мягкого дублирования — статья “Романтизм”, где очерк А. И. Патрушева дает тщательно детализированный культурный ландшафт, в котором развивался романтизм, а очерк П. В. Резвых предлагает взгляд на романтизм изнутри, из стихии его философствования о культуре.