Читаем без скачивания Журналюга - Виктор Левашов

В короткие секунды бодрствующего, но еще не замутненного болью сознания, которые Лозовский как бы суммировал, он успел понять, что лежит в спортивном костюме «Пума» на каком-то тюфяке на правом боку, скрючившись, как человеческий эмбрион в материнском чреве, на полу комнаты с черными бревенчатыми стенами, снизу поросшими инеем. Комната освещена тусклым светом синей лампочки в металлическом каркасе. Лампочка висит над дверью, свет ее не доходит до дальней стены, поэтому комната кажется огромным тоннелем.

Следующие суммированные секунды просветления Лозовский потратил на то, чтобы передвинуть к голове, стянутой тугим обручем, тяжелую, как свинец, левую руку. Под пальцами зашершавилось. Марля. Голова забинтована. На затылке под марлей нащупалось твердое. Кровь. Запеклась. Значит, в отключке он уже давно. Вспомнилось: было утро, когда в его каюту вошел охранник Кольцова. Когда Лозовский увидел кастет и понял, что это кастет, он отшатнулся к двери, но сзади на него навалился Ашот, обхватил волосатыми руками, сковал руки, горячо задышал в ухо чесноком: «Не надо, уважаемый! Все хорошо будет, с тобой поговорят, все хорошо будет!» Лозовский крутанулся, пытаясь сбросить прилипшее к нему грузное тело. Утро выключили.

Сколько же времени прошло? Он притянул руку к глазам.

Часов не было. Не было его командирских часов, всегда приносивших ему удачу. Кончилась удача. Вместе с чувством безнадежности пришло облегчение.

«Он прошел свой путь от „Аз есмь“ до „Я был“», — подумал он о себе словами из собственного некролога.

Больше не нужно ни о чем думать, можно сосредоточиться на работе насоса, стараясь усилием воли выключить сознание раньше, чем боль станет невыносимой.

Синий свет то рассеивался, то сгущался. В какой-то момент Лозовский понял, что в комнате он не один. Тоннель словно бы перекрывался призрачной, фантомной стеной, у стены сидел кто-то огромный, на корточках, как сидят на Востоке, строгая ножом палочку. Но он не строгал палочку, а перебирал в руках, как четки, какой-то браслет — блестящий, пластинчатый. Но стоило Лозовскому сосредоточить на нем взгляд, стена и человек исчезали, комната снова превращалась в тоннель, на дальнем конце которого были ночь, мороз, волчья луна над мертвыми голубыми снегами.

Потом этот огромный человек-фантом встал, приблизился, застив собой лампочку. Лозовский почувствовал на лице жесткие, будто железные, пальцы. Они бесцеремонно повернули его голову набок, в шею что-то больно кольнуло.

— Не дергайся, — брезгливо приказал фантом. — Промедол.

Он выпрямился, бросил на пол шприц, потом наклонился, поднял его и сунул в карман.

От укола на шее по всему телу пошли прохладные эфирные волны, насос в затылке еще работал, но будто бы на холостых оборотах, в голове прояснилось. Фантом стоял, смотрел сверху вниз, ждал. Это был крупный мужик в камуфляже, лет пятидесяти, с темным грубым лицом и короткими седыми волосами, которые делали его похожим на негатив.

— Ну, оклемался?

Лозовский сел, притянул ноги к груди.

— Хо-лод-но, — клацая зубами, сказал он.

— Сейчас поправим. — Незнакомец набросил ему на плечи тяжелую камуфляжную куртку, потом поднес ко рту горлышко алюминиевой фляжки в суконном чехле. — Глотай. Быстро, сколько сможешь. Не бойся, не отравлю — спирт.

Лозовскому показалось, что все это с ним уже было: крупный человек в камуфляже, армейская фляжка, спирт. Он сделал два больших глотка, на третьем поперхнулся, долго откашливался, чувствуя, как от кашля в затылке снова пытается гнать горячую ртуть адский насос.

Незнакомец сел на корточки, теперь уже рядом, у ближней стены, и вновь стал перебирать в руках, как четки, пластинчатый браслет. Лозовский разглядел: это были его часы, именные, командирские, которыми в штабе 40-й армии наградил его генерал-лейтенант Ермаков за мужество, которое Лозовский проявил не осознанно, а от ужаса и безвыходности положения.

— Везучий ты парень, Лозовский, — проговорил незнакомец. — Никогда таких не встречал. Глядя на тебя, начинаешь верить в судьбу.

— Чем же это я везучий? — спросил Лозовский, с радостью понимая, что он может и думать, и говорить. По всему телу распространилась легкость, утренняя летняя свежесть, когда губы сами собой растягиваются в улыбке — просто так, ни от чего.

— Тем, что попал на меня. Ты стал большой проблемой, парень, ты это знаешь?

— Вы кто?

— Я тот человек, который решает проблемы. Начальник службы безопасности фирмы «Союз», — представился незнакомец.

— А, полковник, из военной разведки, — равнодушно сказал Лозовский. — Ну, решайте.

— Мне приказано доставить тебя в Нижневартовск.

— А оттуда в Тюмень? Или Кольцов сам прилетит в Нижневартовск? Доставляйте. Мне есть о чем поговорить с вашим шефом.

— Не будешь ты с ним говорить. Как ты добрался до Нюды?

— По зимнику, на санно-тракторном поезде.

— Так я и подумал. Вешки на реке видел?

— Видел.

— Остальное поймешь. Поедешь на вездеходе. Водила не заметит вешек. Понял?

— Не понял. Он — тоже со мной?

— Он выскочит. Загодя. Приложит тебя кастетом и выскочит.

— Водилой будет — этот?

— Да, Ленчик. Личник Кольцова.

— Откуда он здесь взялся?

— Оттуда. Он единственный, кто знает тебя в лицо.

— Без кастета нельзя было обойтись?

— Пес, — недовольно сказал полковник. — Злобный пес.

— Стаса Шинкарева — тоже он?

— Кто такой Стас Шинкарев?

— Московский журналист. Его убили четыре дня назад по дороге в Шереметьево. Кастетом.

— Не мои дела. Москвой я не занимаюсь, там своя служба.

— Капитан Сахно?

— Ты много знаешь, парень.

— Гораздо больше, чем вы думаете. И чем это хотелось бы вашему шефу.

— Потому ты и стал проблемой. Ты чего улыбаешься?

— А так, хорошо, — беззаботно ответил Лозовский.

— Не плыви! — прикрикнул полковник. — Кайф словил! Рано тебе кайфовать! Что будем делать?

— Это ваша проблема.

— Ладно. Сделаем так. На вездеходе ездил?

— Нет. На тракторе ездил, на танке.

— Значит, управишься. Сейчас я уйду, дверь не запру. Выйдешь, по коридору налево, у заднего крыльца вездеход. Заведенный, на холостом ходу. Сядешь, и к реке. Повернешь направо. Через двенадцать километров на левом берегу леспромхоз, не пропустишь — там бревна и огни.

— А сейчас что? — спросил Лозовский.

— Ночь. От леспромхоза до Сургута узкоколейка. Вездеход бросишь на берегу. Доберешься до Сургута — сразу в аэропорт и в Москву. Там напишешь заявление в прокуратуру — за незаконное задержание.

— Кто меня задержал?

— Участковый.

— Он подтвердит?

— Не помнит он ни хера. Каждый вечер напивается в лоскуты, утром ничего не помнит. Храпит сейчас в кабинете.

Полковник вышел, через некоторое время вернулся, бросил Лозовскому камуфляжные штаны на синтепоне, ушанку и валенки.

— Одевайся.

Снова вышел, принес дорожную сумку Лозовского, доверху набитую его одеждой, кинул на колени бумажник с документами и деньгами. Лозовский заглянул — рубли и пачка долларов были на месте.

— Переоденешься в Сургуте в аэропорту, зайдешь в сортир и переоденешься. Ты чего ждешь? Тебе сказано: одевайся!

— Не катит, полковник, — ответил Лозовский. — Я сяду в вездеход, вы устроите погоню и пристрелите меня при попытке к бегству. Придется вам как-то по-другому решать проблему. И на меня не рассчитывайте, я вам не помощник.

— Мудак! — выругался полковник. — Ты никогда никому не доверяешь?

— Я не доверяю тем, чьих действий не понимаю. Почему я должен вам доверять?

— Вот почему, — проговорил полковник и протянул Лозовскому его часы. — Я был в той колонне, которую ты вывел под Джелалабадом по минному полю. Майором я тогда был, служил в разведуправлении Сороковой армии. Помнишь, что ты сказал, когда Ермаков вручал тебе эти часы?

— Не помню.

— А я помню. Вместо «Служу Советскому Союзу» ты сказал: «Да что вы, товарищ генерал-лейтенант, не за что». Теперь ты понял, почему я сказал, что тебе повезло, что попал на меня? Я твой должник, парень. Я просто отдаю тебе долг.

— Вы не мой должник, полковник. Вы должник капитана Степанова — журналиста, которого ваши люди убили по вашему приказу. Я его спасал. Заодно спас себя. И вас. Этот долг неоплатный. Некому его отдавать.

— Я не приказывал убивать Степанова! Это была самодеятельность, дурь. Эти мудаки пересрали, что их погонят с работы за то, что на промыслах появился чужой. И надумали решить проблему сами, втихую.

— Зачем вы мне это говорите? Это вы скажете на Страшном суде. Эти двое подтвердят ваши слова?

— Подтвердят. На Страшном суде. Они уже там, стоят в очереди. Поехали на точку на вездеходе, бак прохудился, солярка вытекла, вездеход заглох в тундре, а мороз был под сорок.