Граф с удовольствием исполнил просьбу Эммы, хотя и заподозрил подвох, вернее — какую-то хитрость с ее стороны.
Но она ответила на его поцелуй с такой отчаянной страстью, что он забыл обо всем на свете, в том числе и о своих подозрениях. Вцепившись в его рубашку, Эмма сорвала ее чуть ли не с яростью, и эта ее неистовая страсть разбудила в нем неизбывный голод и окончательно затуманила его сознание — осталось только желание обладать ею, владеть ею вечно.
Граф тут же стащил с себя бриджи, затем расстегнул платье Эммы — и вскоре они уже лежали в постели совершенно обнаженные.
— Быстрее же, сейчас же! — задыхаясь, бормотала Эмма. — Хочу тебя, всего тебя, хочу, чтобы ты был со мной… Чтобы я могла чувствовать еще что-то, кроме беспокойства и страха…
Дариус приподнялся над ней, заглянул ей в лицо, а затем, опустившись, медленно вошел в нее. Эмма ответила глубоким вздохом, полным облегчения, и этому вздоху вторил восторженный возглас его души — он почувствовал нечто особенное, нечто такое, что способен испытывать только по-настоящему счастливый человек. Ведь было совершенно очевидно: в своем самозабвении Эмма забыла обо всем на свете, — забыла о сдержанности, о скромности, так что в конце концов открыла ему доступ не только к своему телу, но и к сердцу.
Глава 29
Опершись на изгородь, Эмма наблюдала, как Саутуэйт объезжал молодого жеребца в просторном загоне, примыкавшем к столь же просторной конюшне. Она любовалась статями норовистого животного, которого графу удалось привести к повиновению. Ее восхищение вызывал и всадник, казавшийся деревенским жителем в своих заляпанных глиной сапогах.
Их последние два дня были наполнены любовью и эротикой, и страсть приглушила страх Эммы, но не уничтожила его полностью. Каждый раз, вспоминая о Роберте, она погружалась в глубокую печаль. Временами же размышляла о том, как бы сбежать, хотя и понимала, что побег не принес бы ничего хорошего. Саутуэйт определенно знал, куда она направится и почему.
Эмма прекрасно понимала: граф похитил ее, чтобы она не сделала чего-нибудь такого, что можно было бы истолковать как предательство, и если бы она теперь приблизилась к тропинке на утесе, то он, возможно, сам бы передал ее властям. Даже сейчас кто-нибудь мог бы это сделать, если бы узнал о ее планах. Так что вполне возможно, что она могла бы оказаться лицом к лицу с настоящим тюремщиком, а Саутуэйт… Все-таки он предложил ей покровительство и убежище, хотя и ограничил ее передвижения.
Тут граф заставил коня остановиться и, улыбнувшись, похлопал его по шее. Затем, пустив жеребца шагом, подъехал к Эмме.
— Скоро вернемся в дом, — сказал он.
Она пожала плечами:
— Мне все равно. Я люблю смотреть на лошадей. Не стоит возвращаться из-за меня.
Он кивнул, потом подъехал к воротам изгороди. Поднял щеколду и выехал. Достаточно было его едва заметного сигнала, чтобы жеребец помчался галопом через поле за воротами.
Эмма подошла к деревянной скамье и села неподалеку от конюшни. Скамья была слишком высокой, и ноги Эммы болтались в воздухе, выглядывая из-под подола платья. Она опустила глаза и рассмеялась над собой — совсем забыла, как странно сегодня выглядела. На ней были короткие сапожки одной из служанок, а платье, слишком короткое для нее, дала ей на время другая служанка. Шляпка же была найдена в спальне Лидии и, поскольку была очень простенькой, прекрасно подошла к нынешнему наряду Эммы. О, как они с Саутуэйтом смеялись, когда она напялила на себя эти чужие вещи!..
Она потом намекнула Дариусу, чтобы он отправил кого-нибудь в ее дом за одеждой. Но он отказался, сказал, что для него она и так хороша. Ах, это звучало очаровательно! Однако отказ его был столь решительным, что стало понятно: для этого у него имелась весьма серьезная причина.
Но граф не собирался оставаться здесь с ней целую вечность и продолжать идиллию неделя за неделей. Эмма поняла, что он останется здесь до тех пор, пока не сочтет, что ей не угрожает опасность. И она догадалась, что он чего-то ждал, — очевидно, что-то должно было случиться…
Тут граф направил коня в ее сторону, потом вдруг резко остановил его — теперь он не обращал внимания ни на жеребца, ни на нее.
Оказалось, что через поле галопом мчался какой-то всадник. Он направлялся к конюшне, но, увидев Саутуэйта, повернул в его сторону. Они встретились, поговорили о чем-то, потом поскакали к Эмме. И тут она узнала во втором всаднике виконта Эмбери.
Саутуэйт спешился и позвал грумов, чтобы оседлали его гнедого жеребца. А Эмбери, поздоровавшись с Эммой, сказал:
— Надеюсь, ваш визит был спокойным, мисс Фэрборн?
— Конечно, спокойным, уверяю вас. А вы тоже прибыли сюда, чтобы отдохнуть? Должно быть, сезон был очень утомительным…
Эмбери криво усмехнулся и кивнул:
— Да, очень. А я приехал посмотреть, как Саутуэйт объезжает своего нового жеребца.
Тут грум вывел гнедого коня, и граф сказал:
— Мы с Эмбери собираемся проехаться верхом, а вы, мисс Фэрборн, поедете в карете. — Он взял Эмму за руку и подвел к экипажу. Казалось, он был чем-то весьма озабочен.
Эмма посмотрела на Эмбери и спросила:
— Что-то случилось?
— Ничего особенного. Объясню позже, — ответил вместо виконта Саутуэйт.
Эмбери же старался не смотреть в ее сторону.
Тут граф вскочил в седло, и они с Эмбери ускакали.
— Что ты все молчишь? — спросил Дариус.
Друзья ехали по подъездной аллее Краунхилла, и Эмбери как-то неодобрительно поглядывал на графа. Тот нахмурился и проворчал:
— А теперь у тебя вид человека, собирающегося отпустить критическое замечание.
— Не мне критиковать твое поведение, особенно в том, что касается мисс Фэрборн, — сказал Эмбери. — Я предоставлю это Кендейлу, который не обрадуется, узнав, что она здесь, а не там, где должна находиться.
— Я сам поговорю с ним.
Саутуэйт прекрасно знал, что Кендейл обвинит его в том, что он поставил под удар все предприятие. И он, Дариус, в самом деле был в этом повинен.
— К тому же леди еще не знает о том, что мы задумали, не так ли?
Граф утвердительно кивнул:
— Да, еще не знает. Скоро я все объясню ей.
— Не мне указывать тебе, что в своих письмах ты потребовал от меня того, что мне глубоко претит. Мне пришлось отправиться к Пенхерсту и попросить его взять на себя посредничество в деле с министром.
— Мы оба знаем, что Кендейл никогда бы не взял это на себя.
— Как тебе повезло, что я такой покладистый… Я сердечно тронут, что ты считаешь мой нрав подходящим для твоих целей.
Дариус решил, что друг, перечислив свои обиды, успокоится. Но тот продолжал хмуриться, и граф сказал:
