Вскоре Джафар сел в голландскую тюрьму на шесть лет. Признал себя виновным в убийстве, которого не совершал, по приказу «великого дракона», оплачивавшего его научную карьеру. В Голландии больше шести лет не давали, да и тюрьмы не сравнимы с азиатскими. Но путь домой, в Сингапур, Джафару оказался заказан.
Чтобы проститься с мужем навсегда, Барбару вызвали запиской на Бенкулен-стрит в Сингапуре. После звонка несколько минут рассматривали сквозь стеклянную дверь. Голос в микрофон сказал: «Подсуньте ваше письмо Джафару под дверь». Конверт уполз в щель. И тот же голос отпустил: «Все, свободны и прощены».
Первый очерк Барбара написала о стюардессах на азиатских авиалиниях под мужским псевдонимом Саймон Маклин. Саймон — второе имя ее отца, Гэри Саймона Маклина. Ну а дальше — диплом и «Стрейтс тайме» после смерти матушки.
Свет лампы у полки с книгами сделался ярче. Приближались сумерки.
Кимоно, которое Барбара ему дала, оказалось почти впору, просторное и длинное, только запахивалось на женскую сторону.
Бэзил жадно пил томатный сок из картонной коробки, забыв закрыть дверцу холодильника.
За пластиковой накидкой, разрисованной дамами и господами, прогуливавшимися возле Вестминстерского аббатства, шипел душ, метались изломанные тени полусогнутых рук Барбары, поднявшегося колена...
— Дай и мне! — крикнула она, услышав хлопанье закрывшегося холодильника.
Бэзил отодвинул занавеску.
— Ты никогда не загораешь, что ли? — спросил он.
Никаких следов купальника после загара.
— Разглядел только сейчас? Какой же ты у меня целомудренный! Знай, китаянки не загорают. Мы все жаждем быть белыми... Да кто же была твоей первой женщиной?!
— Первая женщина в моей жизни, — сказал он, отдавая Барбаре кимоно и становясь под душ, — была еврейка...
— Почему национальность тут так важна?
— Потому что потом она стала китаянкой...
В Шанхае, в пансионе на Бемблингбелл-роуд, когда детей разделили не на мальчиков и девочек, как делалось прежде, а в зависимости от направления отправки — в Харбин и дальше в Россию или в Сингапур и потом кто куда, Бэзил остался в дортуаре с Руфой Сакович. Родителей ее убили «орлы» из Русского фашистского союза в Чунцине за отказ сотрудничать с японцами. Руфа считалась взрослой, ей исполнилось семнадцать. Она велела Бэзилу подойти к ее кровати и потом лечь к ней.
Утром Руфа сидела голой на табуретке и надевала теплые шерстяные носки. Жесткие, словно проволока косы елозили по груди там, где белели полоски от купальника. Руфа объясняла Бэзилу, что в отношениях между мальчиками и девочками произошла революция благодаря изобретению одним американским доктором новых таблеток. Никаких последствий, если иметь такие таблетки. Руфа их имела.
Разговор о неведомых последствиях вызывал у него ужас. Они непременно должны были случиться. В те дни все, а в особенности взрослые, включая преподавателей, только и делали, что лгали друг другу...
Спустя много лет Бэзил встретил Руфу Сакович во Владивостокском университете, где проходил стажировку после учебы в Пекине. Она вышла за китайца или, как тогда говорили, гражданина КНР, и ее новое имя было Мэй Лифань. В графе журнала, где указывалась национальность аспирантов, значилось — «Мэй Лифань, еврейка». С ее мужем, очкастым пятикурсником, изумительно готовившим пельмени, Бэзил говорил по-китайски. Руфа удивлялась. Даже с соотечественниками муж предпочитал говорить по-русски ради постоянной практики. Бэзил не сказал Руфе, что он — единственный, кому ее муж, возможно, доверяет полностью, а перед остальными выставляется насчет ярого старания овладеть русским.
— Странная у тебя судьба, — сказала Барбара.
— Странная и у тебя судьба, — сказал он.
Но последнее слово осталось за нею:
— Странная судьба у нас обоих.
И тут зазвонил телефон.
Однажды, очень давно, когда Бэзил вернулся из Ханоя в отпуск, совсем состарившийся отец — дрожали руки, и он, скрывая, почти ничего не трогал за столом, долго расспрашивал, как воюют вьетнамцы. Слушал внимательно и вдруг сказал:
— Вася, один совет... Не упусти время вернуться, сынок. Важный час этот не упусти. Пропадет чувство России... Останется не любовь, а тоска. С тоской же живут, и она сладкой кажется... Тем более, уж прости старика за правду, семейная жизнь у тебя не удалась.
Теперь вспомнилось. Сладкая тоска. На постели у Барбары.
Отец панически сторонился всякого мусора, мелочей и несущественного. В нем выпукло жило стремление дойти до главного и основного — незамутненного, безошибочного и честного ощущения, что на верном пути, на таком, какого хочешь для себя и какого хотят люди твоей крови, земли и убеждений. Это стремление завело его в эмиграцию против собственной воли, стало причиной мучительных переживаний в течение долгих лет жизни в Харбине, и, если бы не война и разгром японцев, что сделалось бы с ним, Бэзилом, его сыном? Добрался бы до родины?
— Слушаю, — сказала Барбара в трубку.
— Добрый день, уважаемая госпожа Чунг... Здесь стряпчий Ли из конторы «Ли и Ли». Надеюсь, вы поживаете хорошо?
— Да, господин Ли, да... Добрый день и наилучшие пожелания.
Ли на другом конце провода помолчал, словно бы собираясь с мыслями. Или подбирал слова, чтобы сделать их скользкими, — ни за одно не ухватишься. Донести смысл с помощью корявейших выражений — мастерство высокое.
— Итак, мэтр? — напомнила Барбара.
— Я, госпожа Чунг, разбирая почту, случайно...
Почту в конторе «Ли и Ли» разбирал Ли-младший, сын Ли-старшего. Это все знали. Ссылка на собственное участие в этом процессе означала, что речь пойдет о необычном.
— ... обнаружил посылку с магнитофонной пленкой. Видимо, перепутан адрес... Словом, ошибка. Посылка не предназначалась мне. Естественно, вскрывая пакет, знать об этом заранее я не мог. Да, вот именно, не мог.
— Из пленки, когда вы ее непроизвольно прослушали, следует — что?
Барбара постаралась придать естественность голосу, чтобы показать старику: может на нее положиться, она не столь уж брезгливо относится к подслушиванию, если уж так получилось.
— Следует, что сотрудник советского торгового представительства Севастьянов встретился в золотом салоне гостиницы «Шангри-ла» с Клео Сурапатои его компаньоном по прозвищу Крот. Севастьянову предложили миллион сингапурских долларов в обмен на то, чтобы он перестал напоминать им о восемнадцати миллионах, которые Сурапато и Крот не горят желанием возвратить законному владельцу...
Барбара посмотрела на Бэзила, который, перевернувшись на живот, рассматривал корешки французских книг на полке в изголовье.
Она ждала.
— Вы меня слушаете, госпожа Чунг? — спросил Ли.
— Да, слушаю, конечно... Это связано с предстоящим судом по делу о банкротстве Ли Тео Ленга, не так ли?
— Либо судебное заседание не состоится, либо оно станет последним вообще для волчищи Сурапато и его компаньона со странным именем. Чем кончатся их препирательства с Севастьяновым, совершенно безразлично всем. Но членам коадъюторского совета совершенно не безразлично, если разразится скандал... При этом не важно, какой скандал. О краже у русских восемнадцати миллионов или о русском перебежчике из торгпредства...
— Это интересная информация. История выскочит на первую полосу. Благодарю вас. Я высоко ценю, господин Ли.
— Вот с первой полосой хотелось бы повременить.
— Не понимаю, — сказала она. — Зачем тогда этот звонок?
Бэзил, перевернувшись на спину, слегка вздев брови, вчитывался в строчки «Цветов зла» Бодлера.
—Ах, уважаемая госпожа Чунг! Сотни извинений за вторжение в частную жизнь... Но у кого она осталась действительно частной? У меня? О нет! Только иски да заботы о благоденствии и спокойствии соотечественников... Ведь у вас теперь в гостях русский журналист ... этот... Шем... Шем... Шемкинг? Расскажите ему, что стало известно от меня. Русским неплохо бы поберечься. Мы заинтересованы... Деловые связи в их стране — серьезная перспектива...
